Девятьсот семнадцатый

Алексеев Михаил Александрович

все обстоит благополучно.

Темнота и дождь усиливались.

— Слушай, не знаешь ли, где тут товарищ Верославский? — спросил Щеткин у своего спутника.

— Верославский. Вон стоит наш сокол.

— Что, любят его солдаты?

— И, брат… В огонь и в воду за него.

— Так почему же он стоит и молчит?

— Значит, нужно так. Да ты пойди, поговори с ним.

— Товарищ Верославский!

— Да.

— Я из ревкома. Нужно солдат вывести для охраны.

— Знаю. Вот смотрю,

чем все это кончится.

— Может, выступили бы перед солдатами?

— Вот этого как раз и не следует. Смотрите, как меньшевики и эсеры мечутся. Они убеждают не

выступать.

— Ну и что?

— А то, что сегодня солдаты все равно не выйдут. Не потому, что слушают предателей, нет. Ночь,

сырость, дождь, устали. Будем настаивать — можем подорвать авторитет. Положение не настолько

катастрофично.

— А выступят ли завтра?

— Непременно. Вот посмотрите. Они бы и сегодня выступили, если бы серьезная опасность была.

Всю ночь напролет Щеткин не спал, слоняясь по двору казармы. Одежда его промокла насквозь. Холод

дрожью пробегал по спине. Иногда он заходил в караулку и созванивался с ревкомом. Так прошла ночь.

А в десять утра из двора казармы вышли три роты и полной боевой готовности. Их выделили сами

солдаты. Без всяких приключений Щеткин привел солдат к совету, передал их Кворцову, а сам, нагнувшись к

столу, тут же задремал.

*

Еще ночью в ревкоме получили ультиматум от военного диктатора города полковника Перепелкина.

Самым настойчивым образом ревкому было предложено сдаться и распустить военные организации, в

противном случае Перепелкин угрожал артиллерийским обстрелом.

С этой же ночи по всему городу развернулись боевые действия. В ответ на ультиматум ревком принял

решения о всеобщей забастовке.

Настойчиво звонил телефон. Кворцов напряженно хрипел в трубку… Трамвайный… трамвайный.

Забастовка. Бросайте работу… Морозовская. Ревком объявляет… да, бастуйте.

— Гужон… Товарищи, кончайте работу… Объявлена всеобщая… да. Теперь же. Что, обстреливают?

Держитесь, вышлем.

Кворцов на секунду оторвался от телефона.

— Товарищ Щеткин, вышли роту к Никитским Воротам. Начались бои. Другую вышли к заставе. Сам?..

Не г. сам оставайся.

Как в истерике, захлебывался телефон.

— Жмут юнкера… Держитесь, товарищи. Сейчас позвоним в штаб гвардии. Подкрепление будет. Да, да.

— Штаб? Штаб? Да. Ревком. Вышлите… Слышите. Мешают черти говорить.

Др-р-р-р-р. Дзынь… — названивает телефон.

— Что, нет медицинского персонала?.. Как? Немедленно узнайте адреса… Волоком тащите из квартир.

Не хотят гуманничать, заставьте проявлять гуманность… Саботажники. Да, да.

—

Ревком слушает. Мало продовольствия — выдавайте только красногвардейцам.

— Что? Держитесь!

Кворцов с досадой бросил на стол трубку.

— Перевес на стороне юнкеров. По нашил сведениям, их немного; юнкера да три-четыре казачьих сотни.

Но великолепно дерутся.

— Нужно бы артиллерию.

— Погодите.

Снова трещит настойчивым звоном телефон.

— Что, Викжель? Да, ревком. Пугаете все. Не дадите транспорта. Предатели. Да. Перемирие —

убирайтесь. Мы еще с вами посчитаемся.

Кворцов с шумом повесил трубку.

— Артиллерию бы, — снова сказал Щеткин.

— Верно, верно. Правда, у нас споры были, пускать ли артиллерию в ход, — но мы договорились.

— Она даст перевес.

— Да… Ходынка… Ходынка. Да, ревком. Комитет дивизиона, кто говорит? Слушай, Белкин — чего

медлите? Давайте артиллерию, да скорей!

— Ух, горячка какая, — сказал Кворцов, вытирая потный лоб ладонью.

Снова звенел неугомонный телефон.

— Что, Тверскую обстреливают? Где? У Страстного? Не пойму. Сейчас будет артиллерия. Что?

Двинцы… Ура, ура! — Голос Кворцова звенел торжеством.

— Слушайте, товарищи! Крупная победа. У Страстного монастыря двинцы захватили пулемет с

шестьюдесятью лентами. Герои ребята! Пушка у градоначальства — другая сейчас будет у нас.

Бах-ах-х-х-х!.. — загремели снаружи раскаты артиллерийской стрельбы.

Бах-ах, бах, бах!

— Это замечательно. Перевес теперь на нашей стороне. Скверно только то, что мы ничего не знаем о

казачьем полке. Посланные еще не вернулись.

В кабинет суматошно вбежал небольшой чернявый человек. Глаза у него, казалось, вылезли на лоб, а рот

был открыт, точно от испуга.

— Опомнитесь. Что делаете, безумцы?

Бух-бу-бу-ух, — гремела артиллерийская канонада.

— Боже мой, боже мой, — стонал человек. — Погибла Россия.

— Товарищ Щеткин. Сделай одолжение, выбрось вон на улицу эту слякоть, — гневно закричал Кворцов.

— А вам, уважаемый лидер доблестных меньшевиков, рекомендую сходить в аптеку выпить брому и

закрепляющего для желудка. Трусы!

Снова названивал нервный звонок телефона.

— Что? Юнкера отступают. Заняты Москворецкий мост, Кремлевская площадь, Воскресенская… Что?

Юнкера бьют из пулеметов с храма Христа? Нечего жалеть! Бейте по храму.

Но телефон не успокаивался и продолжал хрипло трещать.

— Да, слушаю. Что, что?.. Товарищ, не пристало члену ЦК нашей партии… Да что, культурные ценности

— к чорту! На войне, как на войне. Стыдно заступаться… Юнкера сражаются, а вы… протестуете. Ваша