Девятьсот семнадцатый

Алексеев Михаил Александрович

русских и турок и мечтали о скором провозглашении самостоятельной армянской народной республики. Все

родственники Тегран старательно не замечали нового постояльца, и только сама Тегран уделяла ему весь свой

досуг. Она читала вместе с ним газеты, партийную литературу и вела длинные разговоры по политическим

вопросам.

Часто Гончаренко ставил перед собой недоуменный вопрос: как эта девушка, из семьи кадрового

дашнака-националиста, живущего национальной восточной романтикой,

вдруг стала большевичкой? Какими

путями она из учительницы самой глухой, отсталой провинции превратилась в одного из руководителей

партийной организации?

Она так много работала, что Гончаренко временами боялся, как бы не надорвалась она.

Но Тегран была далеко не мягкотелой женщиной. В ней заключались несметные силовые богатства.

Ручейки громадной силы волевого родника просачивались в ее жестах, в словах речи, в огнях холодных серых

глаз.

Гончаренко давно уже сознался себе, что любит ее со всей страстью. Но пока он не решался открыться.

“Не время, — думал он, — даже позорно говорить ей об этом. Просто рассмеется в ответ и будет права”.

Сегодня Гончаренко вернулся домой усталым. За последние сутки ему довелось четыре раза выступать на

многолюдных митингах. Выступать он научился быстро, и говорил неплохо, но обстановка агитационной

работы была чрезвычайно трудна. Оборонцы мешали говорить, всюду давали ему бои и репликами и

выступлениями. Особенно досталось ему сегодня.

Тегран находилась дома и, сидя за столом у окна, что-то быстро писала своим крупным, мужским

почерком.

Гончаренко сел подле и с наслаждением вздохнул.

— Ну, как дела? — спросила Тегран, не отрываясь от работы.

— Оборонцы все дерутся.

— Что забили?

— Нет, я не дался. Большинство солдат пошло за нами. Во всех частях провел нашу резолюцию.

— Молодец Вася. А я вот тут сижу и пишу воззвания к армии. Завтра будем размножать.

Тегран отложила в сторону ручку, откинулась к спинке стула и сказала:

— Интересно, что там теперь в России. — И, помолчав, добавила: — Хотелось бы побывать в Москве

или, еще лучше, в Питере. Послушать бы Ленина. Но работа не пускает. А то давно бы была там.

Гончаренко молча разглядывал носок своего сапога.

— Там сейчас решаются судьбы революции. Борьба кипит. Да, хорошо бы побывать там.

— Успеем еще, — сказал Гончаренко, глядя ей в лицо.

— Конечно, успеем… А вы что так на меня смотрите? Точно я сахарная.

Гончаренко потупил голову.

— Уж не влюбились ли, ха-ха-ха!

Такого вопроса Гончаренко не ожидал.

— А, что если да?

— Зачем если. Говорите прямо, на чистую. Я замечаю, что вы временами как-то странны со мной.

— Да, я люблю вас, Тегран.

— И дальше?

—

Хочу, чтобы вы были моей женой.

— Вот как! Быстро. Чудак вы, Вася. В такой обстановке и такие слова. Но, говоря вообще, Васенька,

ничьей женой я не буду. Люблю только работу и ей принадлежу. Жена — грязное слово. Стыдно теперь даже

думать об этом.

Гончаренко покраснел и совсем опустил голову.

— Я не осуждаю тебя, Вася. Очень хорошо, что сказал об этом. Ты, как хороший товарищ, нравишься

мне. Ну, и будем друзьями по работе. А об этом давай забудем на долгое время. Хорошо? Вот на, прочитай-ка

листовку.

— Тегран, откуда вы все это знаете? — сказал Гончаренко, прочитав листовку.

— Ты, Вася, не говори мне вы. Это не по-товарищески. Ты спрашиваешь, откуда я знаю. Видишь, я много

читала. Еще до революции готовилась. Ты уже знаешь, жила я в глухой армянской деревне, ну, свободного

времени было много. Вот и читала. А книги мне доставляли друзья. Вся моя семья — революционеры-дашнаки.

Националисты, правда, но в свое время были революционны. Правда, я с ними не соглашалась. Не видела

просвета к лучшему и верной цели. К тому же я ненавидела и ненавижу мещанство. А ведь оно у нас наиболее

уродливое и грязное. Искала все. Вот нащла. Конечно, если бы не товарищ Драгин, то я бы так сразу не

выросла. Он много помог мне.

— А откуда товарищ Драгин? Я о нем ничего не знаю.

— Он замечательный революционер и человек. Твердый, и как умеет работать! Все горит у него. Товарищ

Драгин старый, подпольный большевик. Был много лет в ссылке и на каторге и сколько еще сил в нем! У нас тут

четыре человека всего было большевиков. Ну, что мы могли делать сами? А вот, когда приехал он, организовал

совет — это он организовал его — все сразу изменилось. Сейчас у нас больше ста человек, в организации.

Связаны с армией. Работа, как видишь, кипит.

— Он семейный?

— Представь, да. Но редко-редко с семьей видится.

— А где же его семья?

— Да здесь же, в городе. Но он так зарабатывается, что по целым неделям не бывает дома. А семью

любит. У него такая славная жена.

— Партийная?

— Нет. У нее туберкулез острый. Постоянно лежит в постели. Все из-за него. Ведь помногу лет не

виделись. Страхи. Боится она за него. И дочурка много сил отнимает. Такой славный ребенок.

— Да, тяжело живет.

— Иногда посмотрю на него, — говорила Тегран, — на его семейную жизнь и думаю: лучше было бы,

если бы один он был. Ведь болеет он за семью.

— Разве?

— Думаю я так. Хотя виду не показывает. Революционер, будь он мужчина или женщина, мне кажется,