Девятьсот семнадцатый
Шрифт:
Неизвестно куда исчез Дума. Вечером того дня, когда Гончаренко передал деньги большевикам, Дума,
оборванный, со следами побоев на лице, заявился под вечер в палату и принялся усиленно звать Гончаренко
играть в карты. Обещал водку, встречу с Марусей, приятное времяпрепровождение; Все эти посулы не оказали
на Гончаренко никакого влияния. Тогда Дума занял у него сто рублей и неизвестно куда исчез. Правда, на
прощанье он вскользь заметил, что получил задание от агитационной комиссии совета выехать
и показал при этом уже известный Гончаренко документ, для прочности наклеенный на полотно, но куда и зачем
выезжает, не сказал.
Запомнилась Гончаренко его смешно оттопыренная верхняя губа в рыжеватой щетине и огромные синяки
под глазами.
За эти дни Гончаренко два раза видался с Марусей. Их встречи были полны страсти. Маруся просила
денег; он, ни слова не говоря, давал. Она требовала всем своим существом ласки, он отвечал на ласку. Минуты
свиданий проходили в отвратительной обстановке все того же дровяного подвала. Страсть принижалась до
скотства и начинала Гончаренко набивать оскомину.
Но Маруся, казалось, ничего не замечала и требовала только любви и денег.
Сегодня вечером Гончаренко не пошел на свидание. Его обуревало отвращение к обстановке, в которой
происходили свидания.
— Нет, не пойду, — твердо сказал сам себе он и отправился разыскивать своего нового знакомого,
артиллериста.
Но Удойкина в казармах дивизиона он не застал. Тогда Гончаренко решил сходить в комитет
большевиков, но на полдороге вспомнил, что позабыл адрес. Раздосадованный неудачей, он повернул назад к
госпиталю, но, представив себе сарай, запах хлороформа, тут же раздумал.
Не имея определенной цели, он решил просто побродить и зашагал вдоль улицы к центру города.
Город уже окутывали ночные сумерки. На небе и на земле поблекли яркие краски. Ленивая, немощная
луна равнодушно выглядывала из-за построек. Сквозь молочный туман, излучающий синеватый свет,
кружевными казались тени темных домов и деревьев. А одинокий зеленоватый огонек в окошке ближнего
жилья был загадочен и манил к себе.
Гончаренко на ходу размышлял о многом. “Завтра комиссия, — думал он, — могут дать отпуск. Многим
дают. Но куда ехать без родных? Разве в Москву к товарищам. А хорошо теперь в Москве. Но зачем ехать? Что
делать? Вот беда. Все знают, что каждому делать. Поговоришь — у всех есть свои планы, мечты о жизни. А у
меня их нет. Для всех чужой”.
От этих мыслей взгрустнулось Гончаренко.
“Зачем живу? Кому я нужен? Какая от меня кому польза? Как трава”.
Вспомнил он большевиков, девушку со строгим лицом, великана Удойкина, оратора, что слышал на
митинге. Вспомнилось ему, как он передал деньги для большевиков.
“На хорошее дело”.
Почему дело спасения неизвестных солдат от
так сказала девушка, и был убежден в правильности этих слов.
“Хорошее дело. Вот большевика знают, зачем живут и чего хотят. Народ деловой”.
Вышел на главную улицу города. Кругом горят яркие уличные электрические фонари. По панели снует
публика. Солдаты — шинели в накидку, офицеры, звенящие шпорами, сверкающие серебром и золотом
наплечных погон, женщины, оставляющие за собой струи ароматных, душистых запахов. Изредка по улице,
фыркая гарью, проносились автомобили. Громко цокали о камень мостовых лошадиные копыта, сверкали
витринами магазины, приглашающе глядели на улицу саженные стекла кафе. Из раскрытых дверей ресторанов
слышались звуки скрипок и стук барабанов. Гончаренко все шел вперед, часто оглядываясь по сторонам, с
тщетной надеждой увидеть знакомые лица.
На углу центральной площади он неожиданно столкнулся лицом к лицу с высоким офицером в погонах
поручика. Лицо офицера тут же осветилось широкой улыбкой. Он поймал за руку Гончаренко, пожал ее и
произнес:
— Здравствуй, господин Гончаренко! Что поделываешь?
— А, господин Сергеев, то есть поручик, — ответил солдат. — А я вас не узнал: выбритый да чистый.
— Ну, а я — то сразу узнал тебя. Плохо забывать старых друзей. Что поделываешь? Скучаешь? Да что мы
здесь! Зайдем в ресторан, поговорим.
— Удобно ли… Со мной, с солдатом?
— Ну, вот еще, пустяки! Теперь для всех свобода. Все мы равны. Сегодня ты солдат, а завтра можешь
стать офицером. Честное слово. Ну вот, зайдем, поговорим.
Сергеев, взяв под руку Гончаренко, втолкнул его в освещенный подъезд ближайшего дона. На
застекленных дверях сверкала золотыми буквами надпись: “Кафе Бристоль”.
В помещения кафе многолюдно. Преобладали военные, главным образом офицеры. По эстраде играли
четверо музыкантов. В воздухе кружились звуки вальса.
“А хороший человек Сергеев, — думал Гончаренко, усаживаясь за стол. — Главное, простой”.
Сергеев подозвал официанта. Полушопотом попросил его раздобыть пива и дать закусок на двоих. Когда
то и другое появилось на столе, Сергеев наполнил два бокала белым вином, чокнулся, отпил из своего и сказал:
— Хорошо, что мы встретились, Гончаренко. Вспомним старину. И кстати, поговорим вообще.
Вы получаете письма из полка? — спросил Гончаренко.
— Как раз вчера получил. Не особенно приятные новости. В полку идет брожение. А все большевики.
Продались немцам и всюду шлют своих бессовестных агентов. А те будоражат несознательные массы.
— А чего они хотят, большевики? — с затаенной надеждой получить ответ на волнующий вопрос о войне