Девять десятых
Шрифт:
— Что?
— В компрессорах — пусто. Масла нет.
Турбин молчит; немного погодя он подходит к артиллеристам ближе и говорит глухо:
— Сейчас я п-пришлю своего помощника д-для обследования орудий. В случае, если они окажутся исправными…
Он замолчал на одно мгновенье:
— Расстреляю.
Он повернулся и быстро пошел обратно.
У самой крепостной стены его догнал начальник крепостной роты.
— Простите, товарищ комиссар…
Турбин, не замедляя шага, повернул к нему голову.
— Вы,
Он едва поспевал за комиссаром.
— Что стрелять из этих орудий в самом деле крайне опасно!
Кривенко, два часа просидевший в казармах Балтийского экипажа, тщетно уговаривал молодого мичмана, только что назначенного начальником одного из фронтовых штабов, отдать приказ о наступлении на Зимний; он вернулся к своему отряду мрачный и ничего не отвечал на расспросы красногвардейцев.
Хмуро выслушал сообщение своего помощника о том, что за время его отсутствия заставой Павловского полка были задержаны на Морской сто пятьдесят юнкеров с четырьмя орудиями, обругал его за какие-то пустяки и принялся осматривать испорченный пулемет, с которым возился еще утром.
Раза два он пробормотал что-то про себя, но Шахов, возвратившийся с обхода, расслышал только:
— Все дело губят. Что ж, подождем.
Шахов хотел было узнать от него о причинах замедления, но раздумал и отошел в сторону.
С новой силой он вспомнил о Галине.
Теперь он тревожился о ней, жалел, что не отправился разыскивать ее, упрекал себя; ему странным казалось, что он так быстро забыл о ней. Он сидел, обхватив винтовку обеими руками, чувствуя щекой холодный шомпол, и прислушивался к глуховатому говору в цепи, раскинутой поперек Миллионной, к редкому треску оружейных выстрелов у Зимнего дворца.
Но эти звуки были уже привычными и неизбежными для сегодняшней ночи; он переставал замечать их, и тогда снова отчетливо вспоминал жесты, мелочи одежды, чуть неуверенную походку Галины, милую манеру говорить.
Этот бесконечный год, который он провел в глухой деревушке под Томском, который он так старательно прожил в разлуке с нею, вдруг ухнул куда-то. Этот год был ошибкой, ребячеством, неуменьем совладать с собой, детским желаньем уйти от настоящей жизни, а настоящая жизнь была в ней, в Галине, в этой радости, от которой снова начинала кружиться голова.
Он поднял голову — автомобильные прожекторы косыми снопами света скользили по Миллионной.
— Стой!
Автомобиль взлетел на мостик через Зимнюю канавку и остановился.
Кривенко, сняв винтовку с плеча, бежал к нему вдоль тротуара.
— Кто такие? — в два голоса закричали из цепи.
Человек в очках и в фетровой шляпе, сброшенной на затылок, высунулся из автомобиля.
— Из Военно-революционного
— Хм, вот как, взят? — с иронией переспросил Кривенко. — Так он, стало быть, сам собой взялся. Мы тут четвертый час стоим ни туда, ни назад, а от нас требуют, чтобы мы дворец взяли.
— Какое там взят, недавно в нас оттуда здорово шпарили, туда ехать опасно! — закричали из цепи.
— Нужно полагать, что вы плохо осведомлены, товарищи…
Человек в очках поднял голову и некоторое время пристально смотрел перед собою, вдоль Миллионной.
Впереди, за цепью красногвардейцев, были огромные колоссы Эрмитажа, за ними площадь с Александровской колонной, не бросавшей тени в эту безлунную ночь, и баррикады юнкеров, и Малахитовая зала Зимнего дворца, и неизвестность, смотрящая с каждой крыши, из каждого угла дулами пулеметов.
— Либо дворец взят частями, действовавшими со стороны Невского…
Он опустился на сиденье и приказал ехать дальше. Вслед ему раздались предостережения.
— Либо он в самом деле еще не взят! — докончил он и, приподняв шляпу, нервным движеньем отмахнул вверх длинные волосы.
Через пять минут ни у кого не осталось сомнений в том, что Зимний еще не взят: едва только автомобиль подошел к Эрмитажу, как чей-то голос закричал «ура», пули со свистом полетели вдоль Миллионной, со стороны дворца затараторил пулемет.
Автомобиль дал задний ход, пятясь, пролетел горбатый мостик через Зимнюю канавку и остановился.
Человек в очках выпрыгнул из автомобиля и пошел к солдатам.
— Что, взят? — крикнули из цепи.
Человек в очках остановился посреди улицы и закинул вверх голову. Он сказал спокойно:
— Нет, Зимний дворец еще не взят революционными войсками. Но он будет взят ими через сорок минут!
Вокруг него столпились красногвардейцы.
— Кто здесь у вас начальник в отряде?
— А вот стоит, в воротах. Товарищ Кривенко!
Кривенко с досадой оттолкнул пулемет, убедившись в том, что сегодня стрелять из него все равно не удастся.
— Вы — начальник этого отряда?
— Да, я.
— Есть тут у вас в отряде артиллеристы?
Кривенко поднял голову и с усилием наморщил лоб.
— С арсенальных мастерских есть ребята. Еще пулеметчики.
— Нет, не пулеметчики, а артиллеристы?
— Кроме меня, в отряде артиллеристов нет.
Человек в очках пристально посмотрел на Кривенко.
— Вы — моряк?
— Нет. Я рабочий.
— Мне звонили, что в Петропавловской крепости какая-то путаница с орудиями, — быстро заговорил человек в очках. — Нужно немедленно начать артиллерийский обстрел Зимнего. Там черт-те что делается, не хотят стрелять, что ли! Вам придется наладить это дело. Передайте кому-нибудь отряд и поезжайте со мною.