Девять десятых
Шрифт:
Дверь распахнулась. Он ворвался в комнату.
В первое мгновенно он ничего но видел — сделал несколько шагов, двинул ногой сброшенный на пол телеграфный аппарат, из которого выползала длинная белая лента, и только тогда, обводя взглядом голые запыленные стены, наткнулся на офицера.
Он стоял в самом темном углу, бессильно сползая вниз по стене.
Шахов подошел к нему вплотную и, вглядываясь в бледное лицо с плотно поджатыми губами, выронил револьвер и схватил офицера за руку.
— Галя!
Офицер
— Нашли что-нибудь?
— Да… На чердаке. Вход со двора по круговой лестнице. Я поставил туда караул…
— Бумаги?..
— Вот все, что я нашел…
Комендант перелистал бумаги.
— Нужно наладить охрану дворца, — быстро сказал он, поднимая свои лихорадочные глаза на Шахова, — нужно установить посты, караулы. Отыщите товарища Измайлова и скажите ему, что я направил вас в его распоряжение. Как ваша фамилия, товарищ?
— Шахов.
— Найдите меня завтра. Я буду здесь или в Смольном.
Молоденький прапорщик с бледным лицом лежал там же, где Шахов его оставил.
Шахов наклонился над ним: дыханья не было слышно.
Тогда он повернул голову так, чтобы свет белых глазированных ламп падал прямо в лицо, и поднял веко: зрачок сузился.
Еще со времени Варшавы и фронта он знал, как одиночные санитары переносят раненых: он взвалил тело на плечи и посадил его за спину, продев свои руки под коленями прапорщика; с обеих сторон вдоль его плеч повисли маленькие белые руки.
От этих до странности знакомых рук, которые он столько раз вспоминал в своем одиночестве, шел теперь горьковатый запах пороха.
Он торопливо прошел через комнату и, боясь, чтобы его не задержали (вокруг него собирались солдаты, матросы, толпами бродившие по дворцу), бросился в первую попавшуюся дверь.
В темноте он спустился по лестнице на двор; караулы еще не были поставлены, и ему удалось вместе с толпой пройти через ворота.
На Дворцовой площади звенели оружием отряды матросов; с того берега Невы, где темнели неясные очертания крепости, раздавались хриплые крики.
Он обошел площадь со стороны Александровского сада, Невский, утомительно-ровный, открылся перед ним с холодным светом фонарей вдоль почерневших зданий.
У Казанского собора и на углу Михайловской видны были костры пикетов. Он свернул налево по Мойке — никто не остановил его — он шел около получаса. Наконец, прислонившись плечом к стене, медленно опустил тело на мостовую и отер пот со лба.
Прапорщик Миллер, или тот, кто называл себя прапорщиком Миллером, закинув бледное лицо, лежал на тротуаре.
Он был без фуражки — спутанные волосы падали на лоб. Свет фонаря тускло скользил по серебру погон, по кокардам на сапогах.
«Такие кокарды на сапогах, кажется, кавалеристы носят…» — смутно подумал
Опустившись на колени, он снял посеребренный офицерский пояс, перочинным ножом срезал погоны и попытался вынуть кокарды. Это не удалось ему. Расцарапав пальцы, он оставил кокарды и приложил руку ко лбу Галины: лоб горел под рукою, где-то у виска еле слышно бился пульс.
Он поднялся с колен и только теперь заметил, в какой темноте он шел все время, от угла Невского до Екатерининского канала. И впереди была та же непроницаемая сплошная темнота, ни в одном окне не горел свет.
Он присел на корточки, так же, как давеча, взвалил тело за спину и прошел, не останавливаясь, десять, пятнадцать, тридцать, сорок минут. Все так же качалось за спиной с каждой минутой тяжелевшее тело, все так же впереди была темнота, все так же темнее темноты сияли разбитые подвальные окна, и он все шел и шел, и начинало казаться, что он никогда не дойдет, что до конца жизни будут качаться, свисая с плеч, маленькие белые руки…
— Кто идет?
Шахов с усилием поднимает глаза. На руке, которая держит фонарь, круглая нашивка с черепом и костями — знак ударного батальона смерти.
Он смотрит прямо перед собой и видит блестящие офицерские погоны.
Он оглядывается вокруг — перед ним Инженерный замок, вокруг него стоят солдаты ударного батальона.
— Ваши документы?
Шахов опускает руку в карманы пальто — первое, на что натыкается рука, наган, рассыпанные пули; он почти насильно разжимает пальцы, взявшиеся было за тяжелую гладкую рукоятку нагана, и несколько мгновений мучительно старается вспомнить, в какой карман он положил свой красногвардейский пропуск, единственную улику, которая может выдать его с головой.
Он опускает тело на землю — фонарь скользит по лицу прапорщика.
— Откуда несете раненого?
— Мой приятель, офицер, — глухо и медленно говорит Шахов, все еще шаря руками в карманах, — его ранили там, на Дворцовой площади… Я был вместе с ним… Он жив еще…
Офицер наклоняется над телом.
«Вот теперь вытащить наган и прямо в лоб и бежать, бежать, бежать…»
— С него сорвали погоны, — ровным голосом объясняет он и находит наконец в боковом кармане старое служебное удостоверение.
Офицер осматривает изорванный китель на Галине, обыскивает карманы, останавливается взглядом на кавалерийских кокардах, выпрямляется, смотрит на Шахова…
— Да, это офицер!
Он мельком читает удостоверение, которое Шахов протягивает ему одеревеневшей рукой.
— Вам далеко нести его. Занесите сюда, здесь ему окажут первую помощь.
Он указывает рукой на Инженерный замок.
— Благодарю вас, — говорит Шахов все тем же глухим, слишком ровным голосом, — теперь недалеко. На углу Садовой. Я уж донесу его прямо… Мой приятель, кажется, легко ранен. В руку, повыше локтя.