Девять десятых

Каверин Вениамин Александрович

Солдаты и красногвардейцы снизу вбрасывали в его коробку пачки газет и листовок.

Шофер стоял на сиденье и изо всех сил махал в сторону Шахова руками.

— Сюда, сюда! — различил Шахов.

Он сбежал со ступенек и пробрался к грузовику.

— На Марсово поле? — крикнул он.

— Да, да, — отвечал шофер, не расслышав.

Десять рук протянулись к Шахову, грузовик дрогнул, откатился назад, сразу взял такую скорость, что красногвардейцы с хохотом попадали друг на друга, пролетел мимо наружной охраны и помчался по Суворовскому

проспекту.

Огромный молчаливый рабочий первый сорвал обертку с пачки, валявшейся под ногами, и начал бросать газеты, листовки, воззвания в воздух, — через несколько минут грузовик мчался по улице, оставляя за собой длинный хвост белой бумаги.

Прохожие останавливались, чтобы поднять их, — одни комкали в руках и рвали, другие бережно прочитывали от первого до последнего слова.

Было два часа пополудни, и эти листы газетной бумаги пока были единственным оружием, которое пустила в ход революция.

Время от времени обмотанные пулеметными лентами с ног до головы люди вылетали как из-под земли, крича: «Стой!» — и поднимая винтовки, — шофер не обращал на них ни малейшего внимания.

— Садитесь, здесь есть место, товарищ, — сказал кто-то за спиной Шахова.

Он обернулся и увидел четырехугольное, поросшее седой щетиной лицо красногвардейца, предлагавшего ему сесть рядом с собой на свободное место.

По непонятной связи воспоминаний он теперь только понял, что грузовик все время идет не по тому маршруту, по которому он, Шахов, должен был отправиться согласно приказу человека в очках из Военно-революционного комитета.

— Куда мы едем? — прокричал он шоферу.

— Застава у Исаакиевской площади! — прохрипел, не оборачиваясь, шофер.

— Да ведь мне же не туда нужно! — снова прокричал Шахов и в отчаянии стукнул шофера кулаком в спину.

— Уйди, — прохрипел шофер.

Грузовик покатился с бешеной быстротой, сотни листовок сразу полетели в воздух, улица позади кишела нагибающимися людьми.

Прыгающее четырехугольное лицо оборотилось к Шахову: — Куда ж тебя посылали?

— К заставе у Троицкого моста.

Красногвардеец посмотрел на него пристально и положил руку на плечо.

Шахов едва расслышал в стуке мотора и неистовом грохоте колес:

— Ладно, брат, нам повсюду хватит работы!

5

Все, что произошло в этот стремительный день, все, что видел он и что понял наконец с ясностью почти болезненной, было неожиданным для Шахова.

Мир гудел, как гигантский улей, все сдвинулось со своих мест, вошло в какой-то строго рассчитанный план, которым двигала одна яростная, простая мысль.

Но вместе с этой мыслью, бросившей тысячи и десятки тысяч людей на улицы Петрограда, мыслью, которая билась в Шахове непрерывно, — какие-то незначительные подробности запоминались ему с удивительной силой. Он замечал недокуренную папиросу, брошенную на вымокший газон у Казанского собора, оторванную пуговицу на солдатской шинели, случайное движение, пустую фразу, каждую безделицу, на

которую раньше не обращал внимания.

На углу Морской он случайно взглянул в зеркало и сделал шаг назад, не узнав свое лицо, — оно показалось ему молодым и поразило особенной простотой и точностью. Сдвинутые брови раздвинулись, губы поползли в разные стороны, — он неловко засмеялся и прошел мимо, чувствуя под рукой легкий холодок ружейного затвора.

Из того множества людей, с которым Шахову пришлось столкнуться в этот день, яснее других он запомнил того самого красногвардейца с четырехугольным лицом, с которым встретился на грузовике. Красногвардейца звали Кривенко, он был старый большевик, рабочий Путиловского завода, и все, что он делал в этот день, он делал с холодным спокойствием профессионала.

Он проверял посты, задерживал автомобили, доставал откуда-то продукты, непрерывно вооружал свой отряд, — куда ни отправлялся Шахов, повсюду он встречал неподвижное лицо этого человека…

Несколько раз он пытался представить себе Галину, ее смех, ее движения, глаза — и не мог. Кто был этот офицер с холеным лицом, с движениями аристократа? Любовник, друг? Листок из блокнота вспоминался ому. Он ловил себя на горестной задумчивости, на размышлениях, далеких от мелочей, незначительных и глубоких, от безделиц, пустых и важных, которые он впервые начал замечать в этот день.

КНИГА ВТОРАЯ

О, горе, что будет с нами,

Они уже пред вратами!

Сам бургомистр, сам сенат

Головами трясут — ни вперед, ни назад.

Ружья мещане хватают,

Попы в набат ударяют:

Государства морального существо,

В опасности тяжкой — имущество!

Гейне.

6

Искусство восстания — самое трудное в мире. Оно требует не только ясного и мужественного ума, не только тонкого лукавства, не только расчетливости шахматиста. Оно требует прежде всего спокойствия: спокойствия, когда нужно гримировать лицо и изменять походку, чтобы из Выборгского подполья руководить революцией; спокойствия, когда план, выработанный бессонными ночами в шалаше, в болотах под Петроградом, готов рухнуть; спокойствия, когда сопротивление сломлено наконец; спокойствия, когда надо брать в руки власть и руководить шестою частью мира.

Против красногвардейцев — прямолинейного авангарда революции, матросов — людей, привыкших с веселым спокойствием ставить свою жизнь на карту, и солдат, пропахших потом мировой войны, несущих на своих штыках ненависть, воспитанную в Мазурских болотах, — Временное правительство противопоставило свою гвардию — юнкерские училища, ударные отряды смерти, и свой комнатный героизм — женские батальоны, язвительно прозванные «дамским легионом».

Ему оставалось к тому времени надеяться лишь на то, что враг будет побежден главным образом при помощи заклинаний.