Девять десятых

Каверин Вениамин Александрович

В комнате дежурного по станции было накурено до того, что у Шахова заслезились глаза. Он разглядел, однако, что комната была полна народу и все с чрезвычайным интересом слушали разговор двух людей, стоявших у письменного стола друг против друга. Один из них был тучный железнодорожник с грязными седыми усами, другой — светлоголовый человек в форме солдата инженерных войск.

— Я вашего комитета не признаю! — кричал железнодорожник. — У нас есть свой комитет! Я повинуюсь только Исполнительному комитету железнодорожников…

Светлоголовый

молча слушал его, оглядывая исподлобья всех собравшихся в комнате.

— Я — комиссар Военно-революционного комитета, — медленно и упрямо сказал он, когда железнодорожник, стукнув кулаком по столу, кончил свою речь. — Я ничего не требую от вас, кроме прямого исполнения ваших обязанностей.

— Я знать не хочу никакого Военно-революционного комитета! Я отказываюсь исполнять ваши приказания. Если бы даже вы притащили с собою целый полк солдат…

— А вы думаете, что я пришел сюда один? — флегматично спросил светлоголовый солдат, указывая рукой в окно.

Все обернулись. Седоусый железнодорожник ахнул и подбежал к окну: на всем протяжении платформы стояли патрули.

— Вокзал занят войсками Военно-революционного комитета, — спокойным голосом объяснил солдат.

— Черт возьми, что это за комитет такой? — пробормотал кто-то над самым ухом Шахова.

Он обернулся и увидел костлявого чиновника, ехавшего вместе с ним в купе.

— Не знаю, я только что приехал, — сказал он, забывая о том, что это должно быть известно чиновнику, — нужно полагать, что в городе…

— Что?

— Не знаю… Восстание.

«Восстание?» — подумал он с неожиданной силой.

Толпа снова оттеснила его, он пересек вокзал и вышел на площадь.

Она была почти пуста — кроме патрулей, стоявших на углах у Невского и Гончарной, ничто не указывало на то, что в городе начинается восстание.

Он долго смотрел вдоль пустынных улиц, ожидая движения, стрельбы, криков, всего, что неизбежно как будто связывалось с волнениями, с мятежом, с революцией — и ничего не увидел. Перейдя наконец площадь, он вошел в двери захудалой гостиницы на Лиговке и, добравшись до номера, не разглядев даже, куда всунул его полусонный швейцар, расстелил на кровати пальто и уснул, подбросив мешок под голову.

2

Не прошло и двух часов, как он проснулся от короткого сухого треска: на улице стреляли.

Он подошел к окну: город показался ему сонным, пустым; был дождливый осенний день, на площади кружились вокруг памятника трамваи.

Когда он вышел на улицу, шел снег, и несколько раз Шахов машинально подносил к глазам руку, на которой таяли снежинки.

На Суворовском он остановился перед листовкой, наклеенной на стене:

«Четвертая зимняя кампания была бы гибельной для армии и страны. Контрреволюционеры подстерегают бедствия народа и готовятся нанести ему смертельный удар. Отчаявшееся крестьянство вышло на путь открытого восстания. Рабочих хотят смирить голодом. Корниловщина не дремлет. За

кого же ты?..»

Он не успел дочитать; кто-то положил руку на его плечо и сказал негромко:

— Документы!

Шахов обернулся. Перед ним, почти вплотную, стоял невысокого роста коренастый моряк с винтовкой на плече, в бушлате; он пристально смотрел Шахову в лицо чуть раскосыми глазами. За ним стояли человек пять-шесть, почти все в штатском, в кепках и пальто.

— Документы! — весело повторил моряк.

Шахов отстегнул пальто, достал бумаги.

— Я только что с поезда, — сказал он хмуро, — сегодня ночью приехал из Томска.

Моряк мельком пересмотрел документы и стоял несколько секунд, помахивая бумагами и весело поглядывая на Шахова.

— Читали? — вдруг спросил он, кивнув головой на листовку.

— Да, читал… Так это правда, что Временное правительство…

Моряк вдруг помрачнел.

— А вы за кого? За правительство? — спросил он, глядя на Шахова в упор.

Шахов отвел глаза.

— Я еще ничего здесь не знаю…

Моряк молча сунул ему документы, хотел сказать что-то, но промолчал и спустя две-три минуты исчез вместе со своим патрулем на Суворовском проспекте.

«…За кого же ты? — продолжал читать Шахов. — За тех, кто не останавливается на полпути, не уступает без боя завоеванных революцией прав, или за тех, кто в ставке, в дипломатических корпусах, в банках и в тайных комнатах Зимнего дворца ведет работу по умерщвлению революции?..»

Он следил за небольшими группами вооруженных рабочих, встречавшихся ему время от времени.

— За кого? Пожалуй, и мне скоро придется на это ответить…

Не доходя двух кварталов до Смольного, он свернул налево и остановился у ворот небольшого двухэтажного дома в самом конце Кавалергардского переулка.

Минуты три он стучал без всякого результата; наконец глазок в воротах открылся, и морщинистое лицо уставилось на Шахова.

— В квартиру номер два, — сказал Шахов, вытаскивая из кармана платок и стряхивая снег с пальто и шапки.

Лицо исчезло и появилось опять.

— Повернитесь спиной!

— Спиной? Зачем?

— Почем знать, может быть, у вас там оружие! Кто живет в квартире номер два?

— Мне нужно видеть Мельникову. Галину Николаевну.

— Мельникова у нас не живет. Это, кажется, в доме напротив или, может быть, даже рядом.

— Как не живет? Это какой номер дома?

— А вы идите через парадную, — посоветовал дворник, — парадная открыта.

Весь этот разговор показался Шахову смешным. Он улыбнулся и подошел к подъезду.

В это мгновение дверь отворилась, и из подъезда вышел офицер высокого роста, прекрасно одетый (Шахову запомнился отороченный золотом башлык с кисточкой). Он прошел мимо, слегка позвякивая шпорами, закинув вверх бледное лицо.

Несколько секунд Шахов следил за ним: офицер шел уверенной походкой, звонко стуча каблуками по мокрому тротуару.