Девяносто третий год
Шрифт:
Над необъятными морскими просторами нависло зловещее ожидание.
Вдруг безгласный ропот океана прорезал чей-то голос, которому почти нечеловеческую силу придавал металлический рупор, -- казалось, что сквозь медную маску вещает античный лицедей.
Говорил капитан дю Буабертло.
– - Королевские матросы, -- возгласил он, -- подымите на грот-мачте белый стяг. Сейчас пред нами в последний раз встанет солнце.
И с корвета раздался оглушительный пушечный выстрел.
– - Да здравствует король!
– - закричали матросы.
Тогда из глубин
– - Да здравствует Республика!
И грохот, подобный одновременному удару трехсот громов, раздался над глубинами океана.
Битва началась.
Дым и огонь заволокли море.
Там, где в воду падало ядро, по всему гребню волны вскипали крошечные фонтанчики пены.
"Клеймор" изрыгал пламя, пушки его били по восьми вражеским кораблям.
В то же время эскадра, расположившись полумесяцем вокруг корвета, открыла огонь из всех своих батарей. Небо запылало. Словно расплавленная лава забила из хлябей морских. Ветер яростно свивал и скручивал пурпурное пламя битвы, то открывая, то застилая корабли-призраки. А впереди на фоне багряного неба четко вырисовывался темный остов "Клеймора".
Видно было, как на верхушке грот-мачты полощется по ветру стяг с королевскими лилиями.
Два человека, сидевшие в гичке, молчали.
Треугольное основание рифа Менкье, образующее под водой как бы усеченный конус, занимает большее пространство, чем весь остров Джерсей; море покрывает его, но до края его плоской вершины даже в штормовые дни не доходят волны прибоя. На северо-восток тянется гряда из шести огромных утесов, выстроившихся по прямой линии, -- издали они кажутся высокой стеной, обвалившейся в двух-трех местах. Через узенький пролив, отделяющий главную вершину от шести утесов, можно пробраться только на лодке, да и то имеющей мелкую осадку. По ту сторону пролива снова расстилается морская гладь.
Матрос, которому доверили судьбу гички, направил ее как раз в этот пролив. Таким образом, скалы Менкье защищали беглецов от превратностей боя. Гребец искусно вел гичку через узенький пролив, ловко избегая подводных камней с правого и левого борта. По мере удаления от "Клеймора" все бледнее становились вспышки пламени на горизонте, все глуше доносился бешеный вой орудий; но по упорству взрывов можно было судить, что корвет держится стойко и мужественно и что там твердо решили с толком истратить все сто семьдесят ядер.
Вскоре гичка очутилась в открытом море, вдали от рифов, вдали от боя, вне предела досягаемости ядер.
Мало-помалу поверхность вод посветлела; сверкающие полосы, на которые еще набегала ночная мгла, стали шире, взбаламученная пена весело рассыпалась брызгами, и в первых лучах зари по барашкам волн пробежали беловатые отсветы. Вставал день.
Гичка ушла далеко от врага, но впереди ее поджидала еще более грозная опасность. Она спаслась от картечи, но в любую минуту ее могли поглотить волны. Неприметная скорлупка пустилась в плавание без парусов, без мачты, без компаса, и вся сила этой молекулы,
Тогда, среди бескрайних просторов моря, среди окружающего безмолвия, человек, сидевший на веслах, вскинул бледное в предрассветном сумраке лицо и, пристально посмотрев на человека, сидящего на корме, произнес:
– - Я брат канонира, которого расстреляли по вашему приказу.
Книга третья
ГАЛЬМАЛО
I
Слово есть глагол
Старик медленно поднял голову.
Тому, кто произнес эти слова, было около тридцати лет. На лбу его лежала полоска морского загара; и странен был его взгляд -- в простодушных глазах крестьянина светилась проницательность матроса. В мощных руках весла казались двумя перышками. Вид у него был незлобивый.
За матросским поясом виднелся кинжал и пара пистолетов рядом с четками.
– - Кто вы?
– - переспросил старик.
– - Я же вам сказал.
– - Что вы от меня хотите?
Матрос бросил весла, скрестил на груди руки и ответил:
– - Я хочу вас убить.
– - Как вам угодно, -- бросил старик.
Матрос возвысил голос:
– - Готовьтесь.
– - К чему готовиться?
– - К смерти.
– - Почему к смерти?
– - спросил старик.
Воцарилось молчание. Матрос словно опешил от такого вопроса и ничего не ответил. Потом он промолвил:
– - Я же сказал, что хочу вас убить.
– - А я спрашиваю, почему?
Глаза матроса метнули молнию.
– - Потому что вы убили моего брата.
– - Но ведь до этого я спас ему жизнь.
– - Верно. Сначала спасли, а потом убили.
– - Нет, не я его убил.
– - А кто же?
– - Его собственная вина.
Матрос, разинув рот, молча смотрел на старика, потом его брови снова грозно нахмурились.
– - Как вас зовут?
– - спросил старик.
– - Зовут меня Гальмало, впрочем вам вовсе не обязательно знать имя того, кто вас убьет!
Как раз в эту минуту над горизонтом поднялось солнце. Первый луч упал прямо на лицо матроса, подчеркивая дикарскую выразительность черт. Старик внимательно вглядывался в своего спутника.
Пушки все еще грохотали за рифом; залпы теперь следовали друг за другом в каком-то судорожном беспорядке, рывками, словно в агонии. Клубы дыма заволокли все небо. Гичка, не управляемая ударами весел, неслась по прихоти волн.
Матрос выхватил из-за пояса пистолет и взял в левую руку четки.
Старец поднялся во весь свой рост.
– - Ты веришь в бога?
– - спросил он.
– - Отче наш иже еси на небесех, -- пробормотал матрос.
И он осенил себя крестным знамением.
– - Есть у тебя мать?
– - Есть.
Он снова осенил себя крестным знамением. Потом добавил:
– - Решено. Даю вам всего одну минуту, ваша светлость.
И он взвел курок.
– - Почему ты так меня величаешь?
– - Потому что вы сеньор. Это сразу видать.
– - А у тебя-то самого есть сеньор?