Девушка для Данте
Шрифт:
Я открываю первую дверь справа и захожу внутрь.
Из горла вырывается вздох.
Это огромная студия.
И она заполнена сотней моих фотографий.
Глава 15
Я делаю неуверенный шаг внутрь комнаты и замираю, как вкопанная, изумлённо оглядываясь по сторонам.
О.
Боже.
Мой.
Стены комнаты покрыты моими чёрно-белыми фотографиями, закреплённые на различных зажимах, верёвках и подставках. Здесь также есть несколько десятков старых фотографий и изображений другой женщины. Но, по крайней
Солнечный свет из окон падает под углом, освещая комнату. Здесь есть стол, несколько мольбертов, шкаф с художественными принадлежностями. В целом, комната выглядит жизнерадостной. Но это не умаляет того факта, что здесь по всюду изображения моего лица.
— Вижу, ты нашла моё логово, — бормочет за моей спиной Данте.
Я оборачиваюсь.
— Твоё логово? Что это значит? — требую я. — Почему здесь так много моих фотографий?
Он выглядит смущенным. Виноватым. Пойманным. Моё сердце трепещет. Почему он выглядит таким виноватым?
— Прости, — тихо отвечает он, его лицо бесстрастно. Насторожено. — Знаю, это кажется странным.
— Странно — это не совсем подходящее слово, — говорю я. — Больше похоже на преступное безумие. Пожалуйста, скажи мне, что у тебя нет костюма чёрного кота, сделанного из человеческой кожи, в одном из этих шкафов.
Данте слегка улыбается и, огибая меня, заходит в комнату. Он берёт в руки камеру, лежащую на соседнем столе.
— Это моя тайная страсть, — пожимает он плечами. — Я люблю фотографировать. Всегда любил. Жизнь так интересна, если смотреть на неё из-за объектива. Люди кажутся более реальными. Я фотографирую практически всё. Видишь вон те шкафы? — Он движется к противоположной стене, покрытой полками и шкафами. — Они заполнены стопками фотографий, которые я сделал за эти годы.
Он направляет камеру на меня, и я слышу щелчок. Я быстро шагаю через комнату и выхватываю фотокамеру из его рук. Я хочу бросить её, но не делаю этого.
— Что ты делаешь? — шиплю я, игнорируя пульсирующую боль в висках. — Я пытаюсь убедить себя, что ты, на самом деле, в своём уме. А ты просто стоишь и фотографируешь меня. Что, должна признаться, совсем не помогает. Думаю, у тебя уже достаточно моих снимков. Кто другая женщина на фотографиях?
— Это моя мама, — мягко отвечает он. — Она тоже любила фотографировать, или мне так сказали. Я нашёл те старые фотографии в коробке, которую собрал мой отец. Я считаю, что они не должны быть спрятаны, поэтому я держу их в своей студии. Мой отец ненавидит это хобби. Он думает, что это пустая трата времени. Но это также напоминает ему о моей маме. Так что мне никогда не придётся беспокоиться о том, что он придёт сюда, в моё пространство.
Мне сразу становится жаль, что я набросилась на него.
Честно говоря, иногда он кажется ранимым маленьким мальчиком. Ранимым маленьким мальчиком без матери. Моё сердце разбивается на мелкие кусочки, и я смотрю на него.
— Твоя мама была очень красивой. Слушай, извини, что я разозлилась. Но я не в восторге от того, что в этой комнате моих фотографий достаточно, чтобы обклеить ими стены вместо обоев, и я рассержена. То, что случилось прошлой ночью, было очень неловко.
Данте кивает, забирает камеру из моих рук и кладёт её обратно на стол.
— Знаю. Мне действительно жаль, — он движется к креслу для двоих
Парень, который действительно хочет поговорить? Данте определенно отличается от большинства парней.
Я бесстрастно иду через комнату и сажусь.
Данте придвигает рабочий стул и ставит его рядом со мной. Значит, он не хочет делить со мной кресло для влюблённых (Прим. пер.: loveseat — «кресло для влюблённых» — кресло, рассчитанное на двоих). Интересно.
Я сую белую коробку ему в руки.
— Браслет очень красивый, — говорю я. — Но я не могу его принять. Я расстроена, что ты не был честен со мной насчет Элены. Я не могу принимать от тебя подарки.
Он не может сдержать улыбки.
— Это не имеет значения, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты приняла его в качестве извинения. Я чувствую себя ужасно из-за вчерашнего. Я увидел браслет и сразу подумал о тебе. Пожалуйста, оставь его себе. Он не должен быть ни на чьей руке, кроме твоей.
Боже, Данте умеет подбирать нужные слова.
— Я хочу злиться на тебя прямо сейчас, — произношу я. — Ты играешь с моими чувствами. И это совсем не круто.
Он выглядит удивлённым.
— Я определённо не играю с твоими чувствами, — говорит он. — Не специально. Послушай, Риз. Моя жизнь…
— Сложна, — перебила его я. — Да, я знаю. Ты это уже говорил.
Я начинаю вставать, но он тянется и кладёт ладонь на мою руку.
— Нет. Это не то, что я хотел сказать. Моя жизнь была распланирована с момента рождения. Моя семья владеет Гилиберти Оливками. Это то, чем мы занимаемся. Мой отец хочет, чтобы я получил степень магистра и управлял бизнесом, а потом, возможно, пошёл в политику, как он. Но не я. Я не хочу иметь ничего общего с политикой. И я люблю оливковые рощи. Дело не в этом. Просто я хочу, чтобы у меня был выбор, хоть раз в жизни. Просто выбор делать то, что я хочу. И быть тем, кем я хочу быть. И быть влюблённым в того, в кого я хочу.
Многозначительная пауза.
— Влюблённым в меня? — спрашиваю я, у меня перехватывает дыхание.
— Влюблённым в тебя, — подтверждает он. — Я не могу перестать думать о тебе. Каждую минуту, каждый день. Я вижу тебя даже во снах. Все мои сны о тебе… Мы в океане, мы на пляже, мы ночью под звёздами, мы танцуем на ужине. Знаю, это звучит нелепо, банально и глупо. Но ты захватила все мои мысли. И я не знаю, что с этим делать, потому что тебя нет в моём плане.
Я недоверчиво смотрю на него.
— И что мне теперь с этим делать? Эта речь должна была заставить меня почувствовать себя лучше? Я тебе нравлюсь, но ты не можешь быть со мной?
Я чувствую себя опустошенной. Словно я где-то потеряла своё сердце. Но это не может быть так, потому что оно стучит в моей груди прямо сейчас... даже сильнее, чем боль в моей голове.
— Нет. Ты не понимаешь. Я просто пытаюсь разобраться, что мне делать. Как справиться со всем этим. Американцы отличаются от нас. Здесь, в Кабрере, мы… ну, мы не пользуемся нашей свободой выбора так часто, как вы. Мой отец хочет для меня определённой жизни. Я не знаю, как пойти против этого. Это опустошит его, и он уже достаточно опустошён. Думаю, наша культура довольно консервативна.