Девушка без лица

Боросон М. Х.

Старый дом ощущался нереальным. Я миновала угол, где два мальчика раньше дрались и играли, пока я смотрела. Шагая, я вспомнила те веселые вечера, радостных мальчишек, какими они были за годы до того, как я вышла за одного и покалечила другого. Я повернула за угол.

Я прошла мимо мужчин, читающих новости из Китая или объявления на стене, подождала, пока мимо проедет повозка с лошадью и пошла дальше. Я замедлилась на миг у участка дороги, который всегда будет для меня Местом, где я выбралась из паланкина невесты, и пошла дальше

мимо участка, что всегда останется Местом, где убили моего мужа. Я миновала людей, и многие поглядывали на меня, узнавали «девушку, что жила тут», «вдову Ракеты» или «дочь даоши».

Наконец, я подошла к углу Калифорнии и Дюпона, где несколько человек собрались посмотреть на ночной ритуал моего отца.

Отец бросил бумажную лошадь в костер. У огня под светом первых звезд его лицо казалось строгим. Его седеющие усы и брови отражали оранжевый, красный, желтый свет огня, тени были резкими и темными. Он был в наряде даоши песочного цвета, расшитом триграммами из Йи Цзинь. Его черная шапка напоминала крышу. Люди наблюдали за ним, живые и мертвые.

Он, видимо, купил стеклянный глаз, пока мы не виделись. Белый, не видящий, он катался в его глазнице. Рядом с ним был большой мешок, полный бумажных предметов, которых он предлагал духам.

Я смотрела, как бумажная лошадь становится пеплом, а потом духом. Встав в мире духов, лошадь выглядела покорно, она была с седлом, уздечкой и шорами. Худой призрак в поношенной серой одежде увел лошадь.

Дух глаза отца смотрел, как мертвец и его лошадь тают в тенях.

— Тот мужчина кажется счастливым.

— Конечно, — сказала я. — У него теперь есть лошадь, чтобы пахать в Аду. И он сможет ехать на ней, куда захочет, как ты катаешься на мне.

Мистер Янци рассмеялся.

— Моя жизнь была бы лучше, если бы у тебя были поводья.

— Осторожнее, друг, а то в следующей чашке чая может оказаться рыбий жир, — он сделал вид, что задрожал от пустой угрозы, и мы притихли, — Отец не выглядит уставшим для тебя? — спросила я.

— Откуда мне знать, Ли-лин? Я не привык видеть его снаружи.

Когда отец выколол себе глаз и послал духа помочь мне, он ожидал, что я уничтожу духа. Это не вернуло бы ему глаз, но отец хотел, чтобы дух был уничтожен, потому что он был одним из яогуаев, странных монстров. Я отказалась убивать мистера Янци, и отец отказался от меня.

Скучал ли он?

Пепел летел мимо меня с ветерком. Дождь днем оставил лужи среди брусчатки, и пепел падал в воду, таял в жидкости, которая казалась мне знакомой: в детстве папа заставлял меня пить воду с пеплом талисманов. Он пытался исцелить меня от глаз инь. Чтобы я не видела то, что было мне открыто.

Кусочки обгоревшей бумаги разлетались с холодным ветром.

Ветер точно был холодным. Потому что ничто не отвлекало моего отца, он сильно сосредотачивался. Это холодный ветер заставил его поднять голову, отвернуться от костра и пронзить меня взглядом, словно

стрелой в сердце.

Он нахмурился.

Я сглотнула.

Воздух между нами словно стал плотным и горел. Мистер Янци юркнул в мой карман, словно отец мог его увидеть.

Отец протянул руку. Он сжал пальцы, и я подумала, что он собрался исполнить проклятие рукой, но нет, он поманил меня.

Мои ноги понесли меня к нему, и вскоре я оказалась рядом, стала достаточно близко, чтобы соприкасаться.

Или ударить друг друга.

Я думала о нем часто за месяцы разлуки. Я подготовила сотню сцен в голове, репетировала их мысленно, а теперь оказалась лицом к лицу с ним и не знала, как себя вести.

— Ли-лин, — сказал он. — Я знаю, что ты затеваешь, и я не позволю тебе осуществить твои злые планы.

ЧЕТЫРЕ

— Я не знаю, о каких планах идет речь, отец, — сказала я.

— Не зови меня отцом, — рявкнул он, — бесстыдница! У тебя нет отца, а у меня — ребенка.

Его слова трещали как хлыст.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду звать тебя шифу, ведь я многому научилась от тебя, и я тебя уважаю.

Он хмыкнул, звуча как мистер Янци. Это было понятно, ведь дух был в его глазу, но я все еще не понимала, какой была связь между ними.

— Но, — продолжила я, — уверяю, шифу, я не планирую ничего злого. Я только исполняю свой долг и почитаю мужа.

Его человеческий глаз и стеклянный смотрели на меня. Когда он заговорил, голос был тихим, но строгим:

— Ты не проводила Главные ритуалы?

— Говорю снова, отец… то есть, шифу, я не исполняю такое, и я даже не знаю, о каких ритуалах идет речь.

Его человеческий глаз смотрел почти так же строго, как стеклянный. Он ответил:

— Ты уверена в этом, Ли-лин?

Я не смогла убрать гнев из слов.

— Уверена, шифу? Думаешь, я могла исполнить Главный ритуал и забыть? Я могла делать его случайно, невольно запомнив длинные абзацы писания, повторяя их каждый день в одно время, не желая того? О, да, отец… Шифу, если бы я такое сделала, я бы знала.

— Избавь меня от своего возмущения, — сказал он. — Это важно, Ли-лин. Нет времени на женские эмоции.

— А когда-то было?

— Хватит, женщина. Если ты не стоишь за ритуалами, то что ты тут делаешь?

— Новичок пришел просить совета наставника, — сказала я, — надеясь научиться.

Его точеные черты и белые усы на пару мгновений отразили задумчивость. Он полез в сумку, рылся там, пока не нашел то, что искал. Он вытащил четыре деревянных прута, каждый в шестнадцать дюймов длиной. Он протянул пару мне, и я осторожно приняла их.

Он поднял по пруту в руке.

— Хочешь поговорить? Сражайся.

Я скривилась. Я любила сражаться, потому что отвлекалась от мыслей, позволяла телу вести меня. Но говорить во время сражения было печально.