Девочка на джипе
Шрифт:
Озорная и доверчивая улыбка взяла за душу — Андрей Петрович наставительно сказал:
— Ты ошибаешься. Дети должны учиться! Чтобы стать грамотными людьми.
— Лучше певицей быть из «Блестящих»! — выпалила девчушка. — Или почтальонкой. У нее денег полсумки, когда пенсию приносит… Вам какую?
— Любую.
Вероятно, по наущенью бабушки (коль покупатель не привередлив), маленькая плутовка подала дыньку самую неказистую. И, зажав в ладошке мелочь, помчалась к приземистой халупе, у которой наблюдала, подбоченясь, крупнолицая тетка. Андрей Петрович видел, как пастушка передала выручку и пустилась обратно. Всё восстало в нем: и жалость
И он стремительно пошел было по лебеде к хате, но вскоре осадил себя. Это прежде слово учителя имело вес и уважение… А теперь…
Родное подворье, проданное беженцам из Карабаха, неузнаваемо преобразилось. К дому достроили тамбур. Крыша блестела профнастилом. Дощатый забор закрыл крыльцо. С волнением ступил Андрей Петрович на спорыш, выщипанный утками. Старая вишня-рогатуля маячила верхушкой с огородной межи. Вспомнилось, как сажали ее с отцом… Сколько раз уезжал он отсюда и возвращался! Сколько пережито здесь и потеряно! Этот кусочек донской земли был для него центром планеты! Был… А сейчас раздавалась тут непонятная речь, плакал младенец. Разочарованно кольнуло сердце, точно ошибся адресом…
Вот он, сначала пологий, а затем все более крутой подъем с полосой асфальта, ведущей к хуторскому кладбищу. Взгляд как-то сразу охватил на всхолмье это сонмище остроконечных железных оградок, кустарников и крестов, памятников, украшенных пластмассовыми цветами, веночками; между могил — бурьянную дурнину, лохмы конопли и полынные стежки. Погост, однако, разросся невероятно. И, выйдя из машины, исподволь поддаваясь той щемящей тоске, которая овладевает на кладбище, Андрей Петрович сделал крюк, прежде чем нашел две спаренные металлические пирамидки с крестами, выкрашенные серебрянкой. Глаза скользнули по ним, различили фамилии и замутились… Он плакал, будто заново переживая потерю родителей, ощущая свое сиротство, безвозвратность всего… Когда-то и его утеснят в обтянутый тканью гроб, забьют крышку гвоздями и опустят в вечный мрак…
Андрей Петрович смахнул слезы, трезвея от ужаса представившегося, и огляделся. Гробнички поросли выгонками сирени и травой. Никто не появлялся здесь с пасхальных дней. Он вернулся к машине, взял нож и под корень вырезал побеги. Тяготило, что приехал с пустыми руками, хотя и мог купить цветов в станице. Впрочем, суть не в условностях. Главное, что приехал он сюда и уедет не с пустым сердцем…
Андрей Петрович подъехал к аржановскому куреню, вылез из машины, захватив пакет с айвой. Солнце дробилось в кроне вербы, парусящей на ветру. Из палисадника тянуло календулой. Андрей Петрович подошел к калитке. И тут же попятился, заметив овчарку. Она с разбегу шибанулась о планки, вздыбилась, щеря пасть. Однако покорно отскочила, услышав зов хозяина:
— Пальма, цыть! В будку! Кто тут?
Согбенный, подряхлевший дядька Аким, шаркая калошами, вышел из-за времянки…
— Дядь Аким! Неужели не признал?
Старик закрыл собаку в будке и поковылял навстречу. Немощь остановила его на полпути, он ухватился рукой за ветку яблони.
— Голос знакомый… Зараз глазами обнищал.
— Да я это, Андрей! Родню встречайте!
— Андрюха? Приехал, растудыть его мать! Ну, заходь. Собачку не бойся. Один чи с бабой?
Обнялись и по-казачьи троекратно поцеловались. Вблизи выглядел дядька еще жальче — морщинистый, беззубый, бледный. Огорчило и выражение глаз его, подслеповатых и как будто недоуменных. Держась
— Вот какой я, Андрюха, теперича! Обжнивок! Ноне на этом свете, а завтра неведомо… Дашу, супружницу мою, третий год как поховали… Рак замучил… — старик прослезился, рукавом рубашки стал вытирать, шурша щетиной, лицо. — А тут и Танька, ее сеструха, отмучилась. Задержался тольки я. Один на весь хутор фронтовик… Ты голодный? Нагреть борща?
— Молочка бы домашнего.
— Оно у нас завсегда домашнее, — засмеялся, вдруг изменившись в настроении, старик. — В холодильнике стоит, в кухне. Пей сколь хошь.
Андрей Петрович налил из бидончика холодного отстоявшегося молока полную кружку. Выпил его, слегка отдающего полынью, жадно и всласть.
— Наши на собрании, — поведал дядька, когда Андрей Петрович взбодренным вернулся во двор. — Хуторцы митингуют, не отдают землю. Депутата вызвали. Чистая революция! Да-а… А какой же ты есть? Дюже потолстел?
— Наоборот, похудел. Сердце барахлит.
— Это учительство выходит. Внукова жинка, Лариска, химии обучает. Кажин день плачет! Не детки пошли, а чертячьи выродки. Прямо на уроках матюкаются, дерутся, пиво пьют. А главное, к учебе без внимания! Оно и понятно, зачем голову ломать, коли ценят не по знаниям, а по доходному месту? Гибнет младежь. Тыняется, не ведая, как силы приложить. Ну, Бог с ним… Ты, должно, и не ведаешь, что Ваня при одной ноге?
— Как — при одной?
— Отчекрыжили правую. Догулялся! Твердил я ему: не лезь ты в атаманы. Не послухал! Форму себе пошил за три тыщи! Организовал казачье общество. А толку? Походили по хутору, попугали собак — и угомонились. Властям это казачество без надобности, ишо стали к сыну прискипаться, что люд баламутит. А он поискал правду, поискал, болезню себе нажил и — всех делов! По-первах большой палец почернел, опосля на ступню перекинулось. Мы таких напастей сроду не знавали. А всё почему? Тарелки летательные кружат.
— А при чем НЛО? — усмехнулся Андрей Петрович, взглянув на часы. — Существование их пока не доказано.
— Как это не доказано? — осердился старый казак, находя на столе пепельницу и заминая в ней сигарету. — И Ванюшка видал, и кум Григорий. Перед уборочной, я помню, прямо на ниву, паразиты, садились. Как плюхнулась тарелка, так и полегли хлеба. Навроде узора: по краям четыре больших круга, ишо поменьше круги и знаки, как звезда о восьми углах. Вот и рассуди: в кой год эта «посуда» объявилась? Аккурат в девяносто первый, — я ишо плотничал, когда Ельцин на танк залез! И сразу всё занеха-ялось, и народ сказился. Не иначе инопланетные посланцы сгубили!
— Дядь Аким, поеду я. Неизвестно, когда Иван освободится. А я хочу на рыбалку успеть. Червей накопаем?
— Зараз наведем рассол и — накопаем, — поднялся хозяин и заковылял к времянке. Вышел оттуда в очках и с куриным яйцом в руке. Заглядывая вовнутрь осмоленной и на треть наполненной водой кадки, стоящей в тени, пояснил:
— Арбузы переспели. Срочно солить надо. Сентябрь на второй половине… Достань ишо ведра два!
Гость с не позабытой еще ухваткой принялся вращать ручку колодезного ворота, — сперва разматывать цепь, затем — с полным ведром — накручивать. Дядька Аким высыпал три пачки соли, разболтал рассол палкой и опустил в него яйцо.