Девочка из легенды
Шрифт:
— О-о-о! — удивилась Дина и посмотрела на синяк с уважением. Такие синяки из-за маленьких и пустяковых дел не получают…
Андрея они с матерью увидели тут же. Он вывернулся из-за того же самого угла, из-за которого появился Вовка. Андрей тащил под мышкой зонтик и калоши и точно так же, как Вовка, ладонью прикрывал левый глаз и левую щеку.
Мать подбежала к нему и отодрала его ладонь от щеки. Под глазом у Андрея тоже был синяк ничуть не меньше Вовкиного.
— Сам полез, — хмуро успокоил он их.
Мать сейчас же повернулась и пошла назад, к
Дина сама чуть не помирала со смеху, глядя на брата. Вид у Андрея был взъерошенный. Зонтик и калоши то и дело выскальзывали из-под его локтя, он ловил их на лету одной рукой, но не отнимал другой от синяка под глазом.
Его даже не пришлось заманивать под клен: он уронил там сначала зонтик, потом калоши и застрял под кленом надолго. Дина успела два раза тряхнуть самую большую ветку.
Конечно, он дрался с Вовкой! И, наверное, прежде, чем подраться, советовался с Иваном Чижиковым.
И тот, конечно, ему ответил:
— Правильно! Бей!
Иван Чижиков решал всегда все легко и просто! Интересно только, за что это он так с Вовкой расправился?..
Пила-гитара озорно и весело затренькала, когда они поднимались по лестнице. А потом она смолкла на полпути, испуганно притихла: это остановились на полпути они, все трое, разом. Потому что увидели: на двери их квартиры приколота телеграмма…
Когда мать, опустившись на ступеньку лестницы, дрожащими от волнения руками развернула телеграмму, Дина, склонившись над ее плечом, прочла: «Буду проездом восемнадцатого. Валерия».
Дина сорвала гардины с окон, свалила в одну кучу у корыта все скатерки и салфетки. Она вымыла до сияния оконные стекла, до желтизны отскоблила деревянные некрашеные половицы, протерла подсолнечным маслом темную резьбу на старом буфете, перемыла всю посуду до последнего блюдечка.
Андрея с утра не было дома. Он уехал вместе с матерью на завод, чтобы устроиться работать на лето в ее цех.
От корыта, наполненного пушистой пеной, пахло мыльными пузырями. Можно набрать в мокрую наволочку воды, наволочка становится пузатой, а потом быстро худеет-худеет. Если несколько секунд не прикасаться к корыту с бельем, мыльная пена начинает с тихим шуршанием таять, словно снег весной. Стирка белья сегодня казалась не таким уж скучным занятием. Сегодня приезжает тетя Лера!
К ним никогда никто не приезжал. У них не было родственников, кроме тети Леры, двоюродной сестры матери. Но и она была какой-то далекой, казалась им с Андреем почти несуществующей. Они не переписывались с ней, Дина с Андреем даже ни разу не видели ее. И вот — телеграмма…
На улице было сыро, еще не просохли лужи, еще гуляли по небу облака, грозясь собраться в тучу. Поэтому выстиранное белье пришлось развешивать на чердаке. Дина вытащила таз с бельем во двор и полезла на чердак.
— Помочь? — вдруг робко спросил ее кто-то снизу, из-под лестницы.
Внизу стояла Лелька. У Лельки был виноватый и смущенный вид — теперь уж она пришла мириться по-настоящему.
— Не
— Когда это я вываливала! — воскликнула Лелька, одним махом взлетела на лестницу и ухватилась за таз с бельем.
— Отпусти! — крикнула Дина и шлепнула Лельку по руке. Лелька выпустила таз и осталась на лестнице.
Ой, как Дине стало жалко Лельку — уже потом, на чердаке, когда развешивала белье. Вспомнилось вдруг, как еще в третьем классе Лелька каждое утро заходила за ними по дороге в школу. Она поднималась по лестнице, под которой и тогда пела все та же пила, и кулаком в огромной зеленой варежке принималась барабанить в дверь. А когда Дина открывала дверь и произносила всегда одну и ту же фразу: «Иди одна, мы еще не готовы», — лицо у Лельки становилось печальным-печальным.
— Ага, — говорила она и уходила, не догадываясь никогда, что ее обманывали, что они готовы, что это Андрей не хочет идти вместе с ней в школу.
Она всю жизнь враждовала с Андреем из-за Дины, и всегда победа была на стороне Андрея. Андрей — это Андрей! Никуда не денешься от этого. Бедная Лелька!..
Дина отпихнула от себя таз с бельем и, высунувшись из дверей чердака, крикнула Лельке, все еще стоявшей на лестнице:
— Лелечка! Лезь сюда! Будем вместе развешивать!
Лелька обрадовалась, крикнула:
— Выкуси! Сама развешивай!
Она слезла с лестницы и гордо зашагала к калитке. По дороге зачерпнула полуботинком остаток вчерашней лужи и чуть не сбила с ног входившего в этот момент во двор Вовку. Синяк под глазом у Вовки был залеплен пластырем.
— Урод! — крикнула ему Лелька, уходя.
— А у Андрея синяк меньше! — похвасталась с лестницы Дина. — Он весь вечер прикладывал утюг. Попробуй. Только холодный утюг, не горячий!
Вовка подошел к лестнице, молча долез до средней ступеньки, прикрыл пластырь ладонью и, глянув на Дину снизу вверх одним глазом, спросил недобрым полушепотом:
— Записку читала?
— Какую записку?
— У вас в письменном ящике.
— Никакой там записки нет.
— Была, — угрюмо сказал Вовка.
— Я знаю, где она! — воскликнула Дина. — Ты тут развесь пока белье, а я поищу.
— Ну да! — оскорбился Вовка.
— Тогда жди.
— Подожду.
Он уселся на ступени лестницы и стал ждать. Дина нарочно долго возилась с бельем, а он все сидел и терпеливо ждал, время от времени стыдливо прикрывая свой пластырь ладонью, — когда кто-нибудь проходил мимо.
Странно. Что это за важная записка?
Записками они обменивались часто. И на уроках, и просто так. После драки, например, когда разговаривать приходилось только официально, в письменном виде. Записки были разнообразного содержания: «Останься после уроков! Покажу, где зимуют раки!», «Что? Показал?», «Попробуй только подойти к нашему крыльцу!», «Подошла! Уже два раза!», «Дай списать по алгебре!», «Даю!».
Вовкины записки часто перехватывал Андрей. Тогда ответ был уже не в письменном виде.