Детство

Омельянюк Александр Сергеевич

Окончила первый год своего успешного преподавания в школе и Алевтина Сергеевна, с чувством радости и удовлетворения уходя теперь на летние каникулы. Подоспел отпуск и у мужа.

Поначалу супруги доделали все отложенные домашние дела и посетили некоторые культурные мероприятия, в основном гуляя по московским бульварам и любуясь распускающейся и расцветающей городской флорой.

Однажды, ближе к вечеру, спускаясь по Рождественскому бульвару, чета Кочетов услышала сальности, отпущенные в адрес величественной Алевтины выпивающей на скамье троицей:

– «Смотри,

какая краля идёт! Во, баба! Я б такую сам с удовольствием…» – начал, было, видимо заводила компании.

– «А мужичок то у неё – так себе, очкарик!» – поддержал верзила.

Пётр Петрович тут же вскипел, и, как истинный кочет, подскочил к хамам с кулаками:

– «А ну, сейчас же извинись, гадёныш!».

– «Петя, не надо! Только не убивай их!» – неожиданно для обидчиков довольно громко и даже отчаянно вскричала Алевтина, увидев под стёклами очков гневом сверкающие глаза мужа.

Видя перед собой бессознательного в гневе фокстерьера, и, главное, услышав крики женщины – не убивай! – компания сразу протрезвела, и до этого молчавший третий забулдыга, извинился перед Петром Петровичем за своих дружков:

– «Простите нас! Выпили немного».

А, обращаясь к его жене, добавил:

– «Извините, пожалуйста, вырвалось у дурака! – показал он на верзилу – Большой дурак, а без гармони!» – добавив уж совсем миролюбиво.

А тот молча поднёс ладонь к своей груди, чуть наклонив голову в лёгком поклоне, якобы тоже извиняясь.

На такое Пётр Петрович среагировал адекватно, отступив назад. Взятый женой под локоток, он покорно пошёл с нею прочь от пьяных.

– «Петь, а если бы они полезли на тебя драться, что бы было?! Их же трое и все здоровые!?» – уже на Трубной спросила она.

– «Не знаю! Убил бы подлецов наверно?!».

В ответ Алевтина оценочным взглядом смерила от головы до ног своего, меньше её по росту, мужа-очкарика, лишь с укоризной почти незаметно покачав головой.

Дальше супруги долго шли молча, каждый думая о своём. Алевтина – о возможных последствиях драки, а Пётр – о мешающих ему в жизни особях.

Позже он неожиданно спросил жену:

– «Аль, а твоя мама вроде писала, что у них прошлым летом из-за засухи был плохой урожай, и теперь они живут голодно?!».

– «Да, хлеба не хватало! Но они с Виталькой и Жекой как-то всю зиму перебивались урожаями и солениями со своего сада и огорода! Потом у них своя корова, коза, свинья, овцы, куры и гуси. И мёд, опять же подспорье! Так что с голоду не умрут!».

– «Ну, тогда ещё ничего! А то я недавно узнал, что мы весной прошлого года поставили во Францию почти полмиллиона тонн зерна!? А теперь получается самим жрать нечего?!».

– «Но ведь это было до неурожая!» – уточнила бывшая селянка.

– «Да!

Тогда ещё не знали! И это очевидно было вызвано нашей попыткой как-то повлиять на их внутриполитические события!» – подтвердил настоящий аналитик.

Вскоре, после отмечания дня рождения Петра Петровича, которому исполнилось сорок три года, к концу июня супруги выехали в Малаховку на летний отдых. Но на этот раз длительного отдыха у них не получилось. Если в первые дни их пребывания там прошли во взаимном труде и отдыхе, то в последующие дни Ксения стала опять придираться к младшей снохе, как оказалось, из-за своей патологической жадности и скупости, уже попрекая её лишним куском.

Пока Пётр уже после своего отпуска бывал на работе, она старалась, чем могла, помочь Ксении по хозяйству, в огороде и с детьми. Но та ревностно не давала «сопливой деревенщине» лезть в её образцовое по порядку и чистоте хозяйство, часто выпроваживая «приживалку» в сад позаниматься с детьми.

– «Альк, ты со своими деревенскими привычками и плебейскими замашками в моё хозяйство не лезь! Ты же училка! Так и занимайся с детьми! У тебя это лучше получается!» – иногда хамила она младшей по возрасту представительнице деревенской интеллигенции.

Но неожиданно в этом поддержал свою жену и сам хозяин Борис Пётрович, постепенно сменив в критике и наскоках вечно занятую Ксению Алексеевну.

Поначалу Алевтина недоумевала:

– Как же так? Родные ведь! Должны друг другу помогать! И потом, мы же даём деньги и карточки на пропитание!? Да и сами часто покупаем продукты!

Но позже, проанализировав поведение Ксении и Бориса, Алевтина поняла, что виной всему, с одной стороны – жадность той, а с другой стороны – ощущение ими, якобы, своего сословного превосходства, смешанного с завистью к молодости и здоровью, к образованию и к реальному положению в обществе.

Из-за постоянных претензий Ксении и Бориса к Алевтине на объедание их семьи, та даже стала меньше есть. Да и принимаемая ею еда больше не лезла в горло молодой женщины. Но всё равно она, соблюдая такт и мудрость, не лезла с жалобами к мужу, пока терпя несправедливость и унижение. И вскоре запросилась обратно домой в Москву.

Пётр чувствовал, что что-то происходит между женой и семьёй брата. Но при нём те пока старались держать себя в руках, а Алевтина пока не жаловалась, несмотря на неоднократные допытывания мужа. И в середине июля, толком 9 июля не отметив день рождения Алевтины, супруги возвратились в Москву.

А в конце июля П.П. Кочет был вызван к руководству.

– «Здравствуйте, здравствуйте Пётр Петрович! – ответил на приветствие старший помощник В.М. Молотова Борис Фёдорович Подцероб – Проходите! С вами хочет побеседовать один… наш товарищ… из Совмина! Пойдёмте со мной!».

Он проводил Кочета в кабинет по соседству, где представил Кочета симпатичному усатому армянину лет тридцати пяти.

– «Агаянц Иван Иванович. Я недавно прибыл из нашего посольства в Париже!» – неожиданно на французском языке представился гость в штатском.