Дети Шини

Ида Мартин

– В одном я с тобой согласен, - признал Марков.
– Еда у нас действительно заканчивается.

– Так ты не ответила, как ты это себе представляла?
– прицепился Амелин.

Это был дурацкий, очень неудобный вопрос, потому что я никак себе этого не представляла. Думала только о том, как вернусь.

– Или может ты хотела на вокзалах ночевать с наркоманами и бомжами? Останавливать дальнобойщиков и всячески умолять их добросить тебя хоть куда-нибудь, чтоб в дороге немного отдохнуть, греться в магазинах и караулить в Маке недоеденный гамбургер?- Амелин развернулся

и смотрел на меня так, словно я одолжила у него миллион, а теперь уверяла, что ничего не брала.
– Я, вот, например, это себе так представлял.

– Когда я убегала у меня были деньги.

– Ты права, - поддержал меня Марков.
– Без денег мы никто.

– Да мы так и так никто, - вздохнула Настя.
– Мы не дети, потому что нас уже никто не жалеет и не любит, и не взрослые, потому с нами ещё никто не считается. Так, не пойми что.

– Ты, Осеева, что-то конкретное предлагаешь?
– сощуренными глазами и, подперев голову, Марков вопрошающе смотрел в мою сторону.

– Ты же у нас самый умный. Вот, ты и предлагай, откуда еду брать и деньги, и вообще, что нам теперь делать.

– Главное до весны протянуть, - с серьёзным лицом сказал Амелин.
– А там подножный корм пойдет. Грибы, ягоды. Можно будет огород вскопать и картошку выращивать. Тоня, ты умеешь картошку выращивать?

– Иди нафиг.

– Нет, правда, если умеешь, то я на тебе женюсь, потому что если есть картошка, то можно даже не уметь готовить.

– Твой тупой юмор уже достал.

– А ты сходи, пожалуйся Якушину, - он вдруг спрыгнул с подоконника, ухватил Настю за руку и резко стянул с сундука, чтобы танцевать дальше. От неожиданности Сёмина громко взвизгнула. Марков засмеялся.

Я ушла, громко хлопнув напоследок дверью.

Всё, что я сказала в запале, не успев даже хорошенько обдумать, было реальным положением дел. Мы сбежали из дома девять дней назад, а складывалось ощущение, что вечность. Да, действительно, в Капищено было относительно спокойно, если не считать все эти странные нереальные вещи с темными комнатами, белыми фигурами, бродящими по коридорам, пакетами и привязыванием к кровати. Но и они принимались всеми как нечто должное, как необходимое условие проживания здесь. Ведь нельзя приехать в чужой дом, беспрепятственно жить в нем и полагать, что такая жизнь будет протекать совсем без происшествий. А для того, чтобы вернуться в реальность, чтобы зажечь свет в темноте, нужно было проснуться.

Якушин нашелся в беседке. Он сидел на перилах, вытянув ноги вперед, и курил сигару, одну из тех, что мы нашли в библиотеке, потому что сигареты у него кончились ещё пару дней назад. Увидев меня, он как-то беспокойно заерзал, так что чуть было, не свалился с перил, точно хотел уйти, но меня это не смутило.

– Что делаешь?

– Ничего.

– Разве ты можешь ничего не делать?

– Как выясняется, могу.

– На тебя не похоже, - я подошла и встала, опершись о столб так, чтобы видеть его лицо.

– Да чего-то надоело

всё, - он всё время почему-то избегал смотреть на меня.
– В конце концов, живут же люди, не напрягаясь. И мне надоело.

Сигара разгорелась красным огоньком.

Она пахла сладкой вишней. Чужой, густой, незнакомый запах.

– Ты о чем?

– О том, что, может, всё должно идти, как идет. Природа вон, живет себе и живет спокойно, а мы чего-то с ума сходим, дёргаемся без толку.

– Природа, она, между прочим, всегда. Чего ей торопиться и дёргаться?

– А, может, нужно просто ловить момент? Отпустить и пусть будет, как будет?
– он расстегнул молнию на куртке, достал свой кулон и посмотрел на него.
– Просто здесь и сейчас.

– Значит, и ты не хочешь уезжать?

– Я ничего не хочу.

– А как же твоя мама?

– Уверен, они прекрасно и без меня справляются. Да, и вариантов у нас нет.

– Мы можем поехать в какую-нибудь деревню и попросить помощи.

– Какой такой помощи?
– Якушин прищурился от дыма.

– Да любой. Ты сам говорил, что можно попроситься на работу или хотя бы за еду что-то сделать.

– Это я фигню говорил. Сейчас зима. Что в деревнях зимой можно делать? Ты разве не знаешь исконный русский уклад? Только водку пить. Все от безделья дуреют, не только мы. Да сейчас в деревнях уже и людей-то наверняка не осталось.

– А сколько там бензина? Может, до города, какого или поселка доехать получится?

– В баке чуть меньше половины, километров на сорок-пятьдесят, видимо. Но даже если хватит туда и обратно, а денег не найдем, то вообще не на чем ездить будет. А как раздобыть деньги за одну поездку я без понятия. Единственное, что я могу предложить, так это выехать куда-то подальше, туда, где связь есть и тупо вызвать полицию.

– Нет, это ужасно, - я вспомнила наши фотографии по телевизору.
– Давай ещё что-нибудь придумаем?

– Ну, вот и думай, а я уже устал. С этими раздолбаями даже за дровами нормально не сходишь. Дети Шини, блин. Монстры и демоны. Да это даже не сгущение красок, это просто глум. Вы все как выпускники детского сада. Совершенно неприспособленные к жизни. Оторванные. Только разговаривающие взрослыми заумными словами, а на самом деле - ничего, кроме своих компов не видевшие.

– Не знаю, что ты там за свои восемнадцать успел увидеть, но если бы не был таким же, то не сидел тут с нами.

– Девятнадцать.

– А то я не в курсе, сколько тебе лет.

– Значит, не в курсе.

– Что, правда? Получается сегодня двадцатое января?

– Так и есть.

– Круто, я тебя поздравляю, - я сделала шаг к нему, но он, со словами "Только никому не говори. Ненавижу этот день", перекинул ноги через перила и прыгнул в сугроб.