Дети Шини

Ида Мартин

Амелин открыл нам сразу, после первого же звонка, будто всё это время стоял за дверью и ждал.

В квартире было очень темно, и мы даже толком не могли рассмотреть его самого, только общие очертания фигуры в слабом потоке серого зимнего света, выбивающегося из приоткрытой в самом конце коридора двери.

– Привет, - негромко сказал он, запуская нас и, не дожидаясь пока разденемся, сразу пригласил пройти.

Наверное я слишком привыкла к комфортной и современной обстановке у

себя дома, потому что комната Амелина производила впечатление дурного, болезненного сна.

Линялые, неопределенного цвета обои, старые деревянные облупившиеся рамы, скрипучий потертый паркет с огромными щелями между планками. Во всей комнате ни стола, ни шкафа, только широченный комод, как у моей бабушки Лизы на даче, на котором, кое-как подпирая друг друга, высились стопки книг. Зато на окнах - тяжелые бордовые шторы, а на полу толстый советский ковер с вензелями.

Над коротким икеевским диваном без подлокотников - картинки, распечатанные на принтере: простенькие цветные пейзажи рядом с черно-белыми ужасами, кажется, Брейгеля и скрин из "Кроликов" Линча.

Вдоль другой стены три деревянных стула с круглыми сидениями, точно ряд в деревенском кинотеатре.

Сам Амелин выглядел не менее странно, чем его комната. Довольно высокий, хотя, конечно, ниже Герасимова, бледный, с белыми крашеными прядками в нестриженой копне и без того светлых волос, замотанный по самый подбородок шерстяным шарфом, в растянутом черном свитере, он вполне мог сойти за какого-нибудь персонажа Тима Бёртона.

Большие темные и настороженные глаза недоверчиво следили за тем, как мы озираемся и переглядываемся, как будто завалились без спроса и пытаемся совать нос не в свои дела. Но потом вдруг словно оттаял и с застенчивой теплотой улыбнулся.

– Меня зовут Костя, - сказал и протянул нам по очереди руку, даже мне.
– Не бойтесь, я не заразный. Простыл. У меня горло слабое место.

Я тоже дала руку, и когда он пожимал её, то держал так долго и так откровенно меня разглядывал, что это заметил даже Герасимов:

– Ты хотел нам что-то рассказать?

Амелин медленно перевел взгляд на Герасимова:

– И тебя я помню. У Маргариты Васильевны в группе вместе были. Немного. Потом я в первый класс пошел, а ты остался.

– Так что насчет Кристины?
– настойчиво сказал Герасимов.

Амелин кивнул на стулья. Я села с краю, Герасимов посередине, а он сам, молча взяв второй крайний стул, обошел и поставил возле меня. Словно специально хотел сесть рядом.

И после того бесстыдного, оценивающего разглядывания такая перестановка меня несколько забеспокоила, поэтому я развернула свой стул спинкой вперед и села на него верхом. Кругом полно всяких озабоченных придурков, и я очень порадовалась, что додумалась взять с собой Герасимова.

Но когда Амелин достал из-под дивана ноутбук, принес и опустил его на тот пустой стул, получилось очень глупо, потому что

оказалось, что я сижу к ноуту спиной.

– Там просто отсвечивает, - пояснил он.

Так что "придурком" в этой ситуации оказалась я.

– Ты знал, что Кристина собирается сделать?
– пока он, сидя на корточках, возился с компьютером, я тихонько вернула свой стул в прежнее положение.

– Конечно, знал. Мы все друг о друге про это знаем.

– Кто это мы?
– не понял Герасимов.

Амелин поднял голову, и какое-то время смотрел на него, словно подбирая слова:

– Вот, ты любишь дискотеки, дни рождения и прочие праздники?

– Терпеть не могу, - признался Герасимов.

И это было правдой, потому что он всегда сбегал со всех массовых мероприятий, и уж насколько я их недолюбливаю, Герасимов от любой вечеринки шарахался как от огня.

– Ну, а теперь представь, что тебя силой притащили туда, нарядили в колпак, дали в руки дудку и велели всех веселить. Что ты будешь делать?

– Ничего, - фыркнул Герасимов.
– Пошлю всех и уйду домой.

– Всё правильно, - кивнул Амелин.
– Потому что праздник жизни - это не для всех.

– Ни хрена не понял, - Герасимов вопросительно посмотрел на меня.

– Суицидники, - пояснила я и он, скорчив пренебрежительную гримасу, с отвращением фыркнул.

– Рад, что у тебя всё хорошо, - Амелин заулыбался такой смущенно-умудренной улыбкой, какая бывает у взрослых, когда они отвечают детям на примитивные вопросы.
– Мы познакомились с Кристиной на одном форуме, и только потом выяснилось, что обитаем в одном районе.

– Раз ты её так хорошо знал, то можешь объяснить, что именно её не устраивало? Раньше же она была нормальная, - сказала я.

– Раньше всё было по-другому, - улыбаться Амелин не перестал, и от этого каждое его слово звучало, как издевка.
– Когда маленькому ребенку больно, он истошно орет, но его учат терпеть боль и не жаловаться. Поэтому повзрослев, он уже кричит молча, беззвучно, внутри себя так, чтоб никто не услышал.

– Но всегда же есть какая-то основная причина, - у меня было стойкое ощущение, что он морочит нам голову.

– А если тебя спросить, почему ты любишь того, кого ты любишь, ты бы смогла назвать всего одну причину?

Мало того, что от каждой его фразы несло чистейшей показухой, я вообще терпеть не могу подобные разговоры. Особенно если они касаются меня. Понятное дело, что я люблю родителей, потому что они родители. Но для этого не нужна никакая причина. Да и с какой стати я должна обсуждать это с каким-то придурком, которого вижу в первый раз в жизни?

– Я никого не люблю.