Дети Дня
Шрифт:
Потом сидела на полу, глядя в пространство расширенными невидящими глазами. Со стен на нее смотрели яркие фрески с образами древних легенд. На темно-синем мозаичном потолке сияли созвездия, брела золотая крылатая кошка вокруг Небесного копья.
Она очнулась.
«Я — принцесса! Меня должны слушаться!»
Она ударила в гонг. Еще и еще, она просто бешено колотила в него, задыхаясь от слез и страха.
Вошла высокая худощавая женщина с жестким лицом, в черном глухом платье.
У нее были неумолимые и непроницаемые глаза.
— Я вас не знаю! — взвизгнула принцесса.
Женщина
— Сирье Нандиаль, ваша новая старшая камеристка.
— Я вас не брала к себе! — еще громче крикнула принцесса.
— Меня назначил государь, — сказала женщина, ставя на столик серебряную чашу для умывания. И это равнодушие мгновенно сломало принцессу. Она жалко всхлипнула.
— Я могу увидеть брата?
— Вас не велено выпускать из комнат.
— Но почему? — она заплакала.
— Ради вас же самой.
— Но я хочу его видеть! Пусть, пусть он придет!
— Я передам государю. Дальше он сам решит.
— Но я его сестра! Я хочу его видеть!
Женщина ничего не ответила. Она была неделикатной. Она была жесткой. Она пугала, и принцесса, сжавшись, покорилась. Она позволила себя умыть и одеть, но есть она не смогла.
Ее терзала тоска по Айриму, она должна была увидеть, увидеть брата! Он скажет, где Айрим, он прикажет ее отпустить, он же брат, он всегда делал все, чтобы ей было хорошо! Он любит ее! И эти тоска и жажда пересилили страх, и она плакала, валялась в ногах у женщины, цеплялась за подол ее платья, умоляла, срывала с пальцев перстни, а с шеи — ожерелья, совала их в руки женщине, умоляла. В конце концов, та ушла, заперев дверь наглухо.
И принцесса вдруг успокоилась. Она поняла — никто ей не поможет. Случилось что-то страшное. Все в беде. Это она должна помочь всем. Спасти всех.
Она сумеет — ведь она тоже королевской крови. Она старшая. Значит, и в ней есть королевская благость. И она тоже сможет надеть королевский перстень и встать на Камень. И он вскрикнет под ней. И она всех спасет.
Когда король прислал к Вирранду парадно разодетого сержанта дворцовой стражи, чтобы немедленно звать правителя Юга на королевский совет, у Вирранда даже дрожь прошла по телу. Вот оно. Скоро все решится. Сейчас со всей этой дрянью будет покончено, благость вернется к королю, и все будет как прежде.
Только зудела где-то в самом тылу сознания ненавистная, неотвязная мысль — нет, ничего не будет как прежде. После вчерашней бойни ничего не будет как прежде.
«Он радовался. Он радовался! Ему нравилось все это, он не просто исправлял — он наслаждался разрушением и смертью. Если таков был и Хонора, то, может, его правильно… успокоили?»
У Тианальта дрожала нога. Он никак не мог унять эту мерзкую, позорную дрожь. Хорошо, что все внимание собрания было привлечено к королю и тем, кто говорил перед престолом. Вот солидный, уверенный в себе, почтительный и одновременно высокомерный Эньята. Суровый Авера, еще бледный после ранения. Он говорил четко и коротко, как и подобает солдату, в отличие от витиеватого слога прекрасной госпожи Мирьенде, которая по ходу дела с ядовитой издевкой посматривала на молчаливого Айрима. Губы
Айса, красный от смущения, с выпученными глазами, говорил срывающимся, ломким мальчишеским голосом, размахивая руками с неуклюже большими ладонями. Король улыбался, глядя на него. Сегодня он казался совсем здоровым. Румяный, энергичный, замечательно красивый в торжественно-черном бархатном одеянии.
Правители четвертей, члены Большого королевского совета, знатные люди — все, кто собрался в этом зале, слушали, ошеломленно перешептываясь и дивясь.
Тианальт же видел тень на лице короля. Теперь видел. И чувствовал страх собравшихся, потому, что король изменился. Айрим был кому-то неприятен, кому-то непонятен. Кому-то ненавистен — но он не пугал.
«Второй Хонора. Кровь не обманешь…»
— Что ты скажешь в свою защиту, Айрим? — сказал, наконец, король, когда все свидетели были выслушаны.
Айрим медленно встал.
— Я скажу только одно — все что я делал, делал ко благу. Еще до Грозовых Лет земля держалась жертвой. Одна никчемная жизнь — для блага всех. Разве это великая цена?
— И кто же сказал тебе о том, что было до Грозовых лет?
— Боги говорят со мной. Я слышу их шепот.
Вирранд смотрел и понимал — Айрим твердо уверен в своих словах.
— Боги спят, — ответил король. И он тоже был твердо уверен в своих словах. — И шепчут тебе не боги. Что бы там тебе ни шептал неведомо кто — ты совершил преступления, которым оправдания нет. Ты связался с ойха. Ты приносил кровавые жертвы. Этого достаточно. Ты можешь спасти свою шкуру, если скажешь, откуда взялись ойха.
— Это ты должен ответить, государь, — спокойно отозвался Айрим. — Это ты утратил благость. — Он обвел взглядом собравшихся. — Нет благих возле тебя. Дай им повод — и они сожрут друг друга. А я думал о благе земли…
— Только что же ты, блюститель благости, якшался с ойха? Что же ты их кровью кормил? Людской кровью?
— Кровь никчемного пьяницы взамен крови короля — по-моему, неплохая мена, — покачал головой Айрим. — Ты не захотел принять договор с богами. Что же, мне самому пришлось взять на себя поддержание благости земли.
— О благе здесь сужу я. Даже шлюха не заслуживает такой смерти. И точно не заслуживают смерти те люди, которых ты называешь выродками. И которых убивали из-за тебя. Не думай возражать, я не услышу твоих слов. Я не хочу их больше слушать! Ты заслуживаешь смерти. И ты умрешь завтра в полдень, в точности согласно закону. Уведите его.
Нога продолжала дрожать. Вирранд ненавидел себя за эту позорную слабость, но душа его не могла успокоиться. Не могла. Пока не минет завтрашний полдень — не будет ему покоя.
Айса поднял его ночью. Все-таки усталость взяла свое, и Вирранд забылся глухим черным сном. Открыв глаза, увидел, как в тумане, бело пятно с тремя черными дырами. Потом глаза сфокусировались, и пятно превратилось в белое до синевы лицо Айсы с огромными черными глазами и разинутым ротом.