Десять лет спустя
Шрифт:
— Но кто вы? — спросил изумленный Коба.
Ответа не последовало. Сергей Николаевич Путятин уже исчез под аркой.
Обуреваемый страхами и сомнениями, Коба все же вошел в «Париж». Ему повезло: прямо за дверью, еще оставаясь незамеченным, он успел подслушать конец разговора Ульянова с портье, из чего ему стало известно, что Ульянов вселился в комнату No 16. Едва Ульянов удалился, Коба подошел к стойке и осведомился — свободна ли комната за номером семнадцать. Молодой, нагловатого вида портье утвердительно кивнул и спросил:
— Ваше имя, сударь?
— Князь Дадьян Мингрельский, —
Портье подозрительно оглядел видавший виды полушубок и идиотскую красную шапку «князя», но ничего не сказал.
Получив ключ, Коба поднялся на второй этаж. Как он и рассчитывал, семнадцатый номер располагался по соседству с шестнадцатым. Коба вошел в свою комнату, сел за стол и задумался.
Ему вспомнились недавние предостережения неизвестного человека в черном, а также широкие плечи и толстые, поросшие рыжеватой шерстью руки Ульянова. Даже длинный кавказский кинжал, спрятанный под полой полушубка не добавлял Кобе уверенности в себе.
Казалось бы, что может быть проще: постучаться посреди ночи в комнату к Ульянову и вспороть ему брюхо кинжалом. Даже приятно — Коба всегда ненавидел русских! Конечно, может подняться шум, но ведь Барсукевич обещал замять это дело в случае необходимости. И наверняка замнет: начальник охранного отделения отнюдь не заинтересован в огласке этого происшествия. И все-таки Коба боялся. Боялся он прежде всего самого Ульянова.
Помыслив еще какое-то время, Коба разделся и лег в постель. Он решил пока поспать, а делом заняться на рассвете. Он даже придумал оправдание такому плану действий: утром из «Парижа» будет легче уйти незамеченным. Конечно Ульянов может проснуться раньше его и куда-нибудь уйти, но Кобу это не сильно смущало. По правде говоря, в глубине души он этого даже хотел.
Коба лежал в темноте, с закрытыми глазами, но сон не приходил. Тревожные мысли одолевали. Временами он задремывал, но ненадолго и неспокойно. Порой ему казалось, что он еще совсем не спал, порой — он не был в этом уверен и думал, что утро уже не за горами. Он ждал утра и одновременно боялся его наступления.
Вдруг он услышал гром. «Должно быть — сон», — подумал Коба. Он был уверен, что в декабре гроз не бывает. Но гром продолжал греметь. Коба испугался. Ему припомнились картинки из детства: во время тех южных гроз вечно пьяный отец всегда жестоко избивал мать. Отец казался тогда Кобе страшным и сильным, хотя, вероятно, старый пьяница просто боялся грозы. С тех пор Коба тоже боялся гроз. Даже во сне! Гром продолжал греметь. Затем сверкнула молния, да так ярко, что осветила Кобину комнату.
Коба проснулся и сел на кровати.
Стена, разделявшая шестнадцатую и семнадцатую комнаты, рухнула. Свет, зажженный соседом, теперь освещал и Кобин номер. За обломками стены стоял невысокий, атлетически сложенный человек с толстыми, поросшими рыжеватой шерстью руками.
Ранним утром, когда Адольф Арнольдович Барсукевич явился на службу, его уже ждала агентурная записка следующего содержания:
«Ваше Превосходительство, Сегодня, около десяти часов вечера, в комнату No 16 вселился человек, назвавший себя полковником Бздилевичем. Парижский декабря 22 года 1905 от Рождества Христова.»
Ознакомившись
— Тадеуш Каллистратович! — распорядился Барсукевич.
— Возьмите с собой столько человек, сколько считаете необходимым, и немедленно отправляйтесь на Караванную в меблированные комнаты «Париж». Там в шестнадцатом номере со вчерашнего вечера проживает человек, назвавший себя полковником Бздилевичем.
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — вытянулся по швам Жмуда.
— Отправляйтесь туда немеленно, — продолжал генерал.
— Нельзя терять ни минуты. Если это окажется тот человек, которого мы разыскиваем, вам надлежит доставить его сюда живым или, в крайнем случае, мертвым.
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — повторил Тадеуш Каллистратович.
И через несколько минут шестерка верховых во главе с капитаном Жмудой уже мчалась во весь опор по Петербургской стороне в направлении Троицкого моста.
Конный отряд жандармов еще только переправлялся на Городскую сторону, когда г-н Ульянов уже входил в популярное во все времена невское кафе «Норд», чтобы позавтракать и в спокойной обстановке спланировать свои дальнейшие действия.
Гладко выбритый (утром он пожертвовал своей излюбленной бородкой ради конспирации), элегантно одетый, налегке (после пропажи чемодана ему еще только предстояло обзавестись личными вещами) — Ульянов совсем не походил на нелегала. Он выглядел респектабельно, держался уверенно и спокойно и скорее мог сойти за университетского профессора, нежели за революционера.
Он занял небольшой столик у окна и попросил крабовый салат, маринованную миногу, а также пару бутылок светлого австрийского пива. Как много славных мест в Петербурге, подумал он, и как жаль, что ему вновь предстоит разлука с любимым городом. Он еще надеялся на лучшее, но уже предчувствовал неизбежность новой эмиграции.
Ульянов вкусно ел и с удовольствием пил пиво, не обращая особого внимания на окружающих. Незнакомому с Петербургом читателю сообщим, что «Норд» — очень большое и оживленное кафе, где нетрудно разминуться со знакомым, а назначая там встречу, лучше предварительно согласовать с приятелем — в какой части зала вы будете его ждать. Так и в то утро некоторые из знакомых Ульянова завтракали в «Норде», но «средь шумного бала» не разглядели нашего героя.
Как уже известно читателю, жандармы прибыли на Караванную слишком поздно. Когда они ворвались в «Париж», навстречу им по лестнице в вестибюль спускался портье. Он тащил за ухо плачущего Кобу и изощренно матерился.
Капитан Жмуда знал в лицо агента Парижского и, не мешкая, обратился прямо к нему.
— Почему вместо того чтобы заниматься делом, вы водите людей за уши?
— А что мне его за хуй водить прикажете?
— Что!? — заорал Жмуда, с удовольствием ударяя портье по морде. — Докладывайте ситуацию, болван!
— Осмелюсь доложить, г-н капитан, — отвечал портье,
— ваш полковник проломил стену и удрал!
— Какую стену, идиот?
— Стену, соединявшую его номер с номером вот этого прохвоста.