Десять лет спустя
Шрифт:
В два часа пополудни, расправившись со всеми «служебными» делами, узурпатор удалился в свою оружейную, где предался любимому времяпрепровождению: созерцанию своей — богатейшей в Европе — коллекции стаканов.
Коллекция та едва умещалась в стенном гарнитуре из восьми секций. Эти сорок полок радовали глаз полковника Бздилевича, как библиотечные залы ласкают взор почтенного книголюба. Здесь в тесном соседстве уживались «граненые собратья» из разных эпох и земель: сверкали и переливались на свету богемские и ирландские презенты,
Книголюбы обычно пользуются очками, чтобы лучше ориентироваться в дебрях накопленной веками человеческой премудрости. Полковник Бздилевич в оптике не нуждался. Он и без очков прекрасно ориентировался в своей коллекции и помнил, на каких полках стояли особо ценные экспонаты.
Сколько тихих и счастливых часов провел последний русский император возле этих полок! Сколько усердия и таланта вложил он в создание столь блестящей коллекции! Добавим, что он не ограничивался одним созерцанием, но постоянно пользовался своими любимыми экспонатами.
Увы! Сие уникальное собрание было разбито и разворовано после знаменитого взятия Зимнего дворца. Как много ценного безвозвратно уносят от нас революции! Как дорого обходится человечеству социальный прогресс!
В тот день полковнику не удалось в одиночестве насладиться своим любимым детищем. Он только успел снять с полки два высоких красивых стакана, подаренных ему недавно черногорским королем, как в оружейную без стука вломился Распутин.
— Проходи, папаша! — дружественно сказал Бздилевич.
— Винца выпьем, в шашки сыгранем!
Они наполнили черногорские стаканы португальским портвейном и уселись за доску.
Император выиграл первую партию. Торжествуя, он пробил Гришке щелбан, и они вновь расставили шашки в начальную позицию. Едва начали вторую, Распутин перешел к делу.
— Узнал я тут, государь, что царица тебе неверна.
— Не может быть! — воскликнул Бздилевич, хотя отлично понимал, что может.
— Оно, конечно, от бабы не убудет, — продолжал Гришка, не обращая внимания на реплику узурпатора, — но все же нехорошо. Как-никак, царственная особь!
— Да что ты мелешь, папаша! — воскликнул полковник.
— Богом клянусь тебе, Колюнчик, что это святая правда!
— сказал Распутин, кося глазами пуще обычного. — И ты своими глазами это увидишь, коли пойдешь со мной в «Корнер» тридцатого вечером.
— Вечером в «Корнере», того и гляди, пизды получим! — возразил император.
— Ну, коль боишься, так ничего и не узнаешь, — резонно заметил Распутин.
— Тридцатого, говоришь, вечером… — задумчиво произнес полковник Бздилевич.
Он так разволновался, что даже не довел до логического завершения затеянную комбинацию, заключавшуюся в том, что он пожертвовал одной шашкой, чтобы затем «съесть» три и прорваться в дамки. Вместо этого
— Это за фук, — пояснил Гришка.
Проводив утром Александру, Ульянов отнюдь не чувствовал себя человеком, понесшим тяжелую утрату. Скорее наоборот. Во-первых, он проводил Аликс не в последний путь; во-вторых…
Впрочем, что во-вторых, внимательный читатель наверняка уже догадался. Покидая Витебский вокзал, Ульянов был полон надежд и мурлыкал слова романса: «О дитя, под окошком твоим я тебе пропою серенаду».
Он остановил извозчика, повелел везти на Невский и запрыгнул в карету с такой легкостью, как будто ему снова было двадцать пять лет. Он ехал по своему любимому городу и мечтал об Анжелике; счастье казалось ему близким и доступным, и это вносило в его жизнь порядок и смысл.
Приехав на Невский, Ульянов решил для начала позавтракать. В два часа дня он уже сидел в «Метрополе» и бодро диктовал официанту:
— Сто пятьдесят, осетринку, «Новое время» и самый лучший букет алых гвоздик!
Ульянов частенько бывал в «Метрополе»; официант хорошо его знал, а потому не переспрашивал и лишь бормотал себе под нос, записывая заказ:
— Осетрина… Гвоздики от Рабиновича…
— Да-да, — подтвердил Ульянов, — непременно от Рабиновича!
— Что-нибудь еще, Владимир Ильич?
— В конце, как всегда, чашечку кофе.
Час спустя, «остограммившийся» Ульянов, молодой и окрыленный, размахивая букетом, бодро шагал по Невскому проспекту. Он направлялся на Николаевскую, в ту самую квартиру, в которой проснулся нынче утром и где собирался искать теперь любовь другой женщины.
Оставшись наконец один, полковник Бздилевич призадумался.
Гришкины слова походили на правду. С чего бы он стал врать? Выходит, Гришка — настоящий друг. А он-то, неблагодарный, еще подозревал, что Шурочка обманывает его с Гришкой! Не похоже на то. Тогда с кем же? Орлова-мерзавца удавили; кто же теперь? Гришка фамилию не назвал. Впрочем, может и впрямь не знает. Придется пойти самому посмотреть. И ведь не стесняется шлюха показываться с хахалем в «Корнере»!
«Теперь понятно, почему она не позволяет мне появляться в городе! — сообразил Бздилевич. — Опасно, видите ли… Вот сука!»
Полковник давно уже не осмеливался показываться на улицах Санкт-Петербурга. Он томился во дворце и презирал себя за то, что скучает по родному городу, безвылазно сидя в самом его сердце. Теперь ему казалось, что эти страхи умышленно разжигает в нем неверная супруга.
«В моем городе не может быть опасно!» — подумал император, и ему вдруг захотелось незамедлительно в этом убедиться.