Десну перешли батальоны

Десняк Алексей

— Вперед!

Богунцы поднялись за своим командиром. Загремело «ура», покатилось по рядам, стоголосыми отзвуками отдалось в лесу. Пулеметы ожесточенно сыпали смерть. Богунцы шли. И чем ближе они подходили к врагу, тем быстрее наступали…

Надводнюк увидел рядом с собой Анания. Ананий тяжело дышал, его лицо пылало, руки сжимали винтовку, на острие штыка отсвечивал бледный луч солнца. Еще несколько десятков шагов — и они на спине врага войдут в поселок.

Вдруг Ананий споткнулся и упал.

— Вставай! — подал ему руку Дмитро. Ананий не взял руки.

Скрученными пальцами сгреб под себя прошлогоднюю стерню. Надводнюк нагнулся и попытался поднять товарища за плечо. Голова Анания поникла, по затылку на шею сползала густая, красно-черная струйка крови.

— Ананий!..

Дмитро упал на колени и обнял голову товарища. На него смотрели стеклянные глаза Анания. В них застыла решительность, с которой он шел на врага…

— Прощай, друг! — Дмитро поцеловал Анания в холодеющие губы, быстро поднялся. Из лесу выехали и стали спускаться с пригорка санитарные повозки. Рядом с одной из них шла Марьянка. Дмитро помахал ей шапкой, указывая на Анания.

«Для чего! Они мертвых не берут!» — подумал он и бросился догонять свой взвод.

Немцы скрылись в улицах поселка. По их пятам в поселок входили богунцы. Стреляли на улицах, во дворах, но бой уже утихал.

Через несколько минут над Клинцами развевался красный флаг.

Пленных обезоруживали. Трофеи были огромны: орудия, пулеметы, винтовки, снаряды, патроны, обоз. У немецкого штаба Щорс допрашивал пленных и одновременно принимал в полк клинцовских рабочих.

У штаба Дмитро столкнулся с Клесуном. Павло прижимал руку к груди.

— Ранен?

— Царапнула пуля… Пустяки!

— А кость?

— Не затронута.

— Пойди, пусть перевяжут.

— Заживет и так.

— Я говорю: иди!.. — Надводнюк помолчал. — А ты знаешь, что у нас уже нет Анания?.. Навылет, в голову… — Он сгорбился и быстро отошел от Павла.

Пораженный неожиданным известием, Павло прислонился к забору. «Навылет в голову»… И не мог представить себе Анания с простреленной головой. Вот он — горячий и сильный — отбивает шкворнем замки на амбарах Соболевского: «Берите! Комитет еще вчера постановил!»… А теперь его нет. Нет товарища, брата… Павло оторвался от забора и медленно направился к школе, где расположился госпиталь.

К крыльцу подъезжали подводы, санитары снимали раненых. Павло зашел в первую комнату. Марьянка в белом халате обмывала раненую ногу молодого богунца. Богунец то улыбался, то морщился от боли. Рану осмотрела сестра, потом Марьянка положила пластырь и перевязала бинтом. Павло заметил, как умело делала она перевязку, и удивился: когда она научилась? Богунец поблагодарил и, слегка прихрамывая, вышел из комнаты.

— Что с тобой, Павлик? — Марьянка побледнела, заглядывая в глаза мужа.

— Поцарапало… Пустяк… Анания уже нет. Навылет в голову…

Из Марьянкиных глаз на белый халат скатилась слеза.

* * *

Утром, когда Щорс вместе с командирами обсуждал план взятия Новозыбкова и Гомеля, командиру богунцев подали телеграмму.

По мере того как он читал ее, на его суровом лице все шире расплывалась счастливая и радостная улыбка. Командиры вопросительно смотрели на Щорса. Вдруг он взволнованно поднял руки:

— Товарищи богунцы, в Германии революция! Нет кайзера!

Известие было неожиданным и радостным. Командиры шумно вскочили с мест. Жали руки Щорсу, друг другу. Здание штаба дрожало от возгласов «ура» и поздравлений немецкому трудовому народу. Весть вырвалась из штаба и полетела по Клинцам. К штабу сбегались бойцы, рабочие, крестьяне. Раздавались возгласы, высоко вверх взлетали шапки, кто-то из богунцев, самый горячий, салютовал немецкой революции.

…Вечером богунцы выступили в поход на Гомель.

Глава одиннадцатая

Они оба испуганно отшатнулись от Шульца. Владимир Викторович вытер платочком сразу вспотевшие виски, а Глафира Платоновна в полуобмороке упала на стул.

— О-о!.. О-о!.. Какой ужас!.. Какой ужас!..

Шульц не отходил от дверей. У него дрожали руки и ноги, как у паралитика, глаза вот-вот, казалось, выскочат из орбит. Его всегда элегантная прическа растрепалась, в уголках мясистых толстых губ сбилась пена.

— Слышите, вы? В Германии произошла революция!.. О-о, революция!.. — несколько раз повторил он. — Мой рядовой Карл Нейман при всех солдатах сказал мне, что я уже не буду гонять его в полной выкладке по улице! Я уже не имею права!.. Солдат не слушается офицера!.. На что способна такая армия?.. Позор для Германии!.. — он кричал во весь голос, в исступлении топал ногами. Он проклинал большевиков и предсказывал гибель человечества. — Вы слышите — в Германии революция!..

Вбежала Нина Дмитриевна и подала Шульцу стакан воды. Его лицо исказилось, он подержал стакан в руках и швырнул его на пол. Стакан разлетелся на мелкие осколки. Из спальни, опираясь на палку, вышел Платон Антонович.

— Господин Шульц сегодня рано разгулялся…

— Папа, в Германии началась вакханалия! Вильгельма, как Николая Романова, скинули с престола. Солдаты не подчиняются офицерам. Господин Шульц переживает кризис…

Платону Антоновичу не успели подставить кресло. Он взмахнул руками, слабые ноги не выдержали тяжести тела, и он, как мешок, свалился на пол. Рыхлов бросился к тестю.

— Воды!..

Нина Дмитриевна упала на колени возле своего мужа. Рыхлов схватил со стола графин, брызгал воду в лицо тестю. Шульц отобрал у Рыхлова графин и смочил виски Глафире Платоновне, бившейся в истерике.

— Помогите мне! — грубо крикнул Рыхлов.

Шульц растерянно бросился на помощь Владимиру Викторовичу. Они отнесли старого Соболевского на постель. Он едва дышал. Рыхлов пощупал пульс. Сердце еле-еле билось. Лицо старика покрыла мертвенная бледность.

— Ваше известие, господин Шульц, убило его. Он не выживет! — оба, опустив головы, вышли из комнаты. Глафира Платоновна лежала в глубоком кресле. Шульц достал из кармана сигару. Рыхлов тоже закурил.