Десну перешли батальоны
Шрифт:
Богунцы угрожающе размахивали оружием, указывая на юг, где хозяйничали отряды немцев и гайдамаков.
— Обещайте мне, что таких позорных случаев в богунском полку больше не будет!
— Обещаем!
— Не будет!..
— Расстрелять таких!
— Вам, — обратился Щорс к Ананию и другим, — в первый и последний раз прощаю. Казака Филонова арестовать!
Шатаясь, подошел к Щорсу бледный Ананий.
— Товарищ командир! Только в бою я смою с себя позорное пятно! Пошлите меня на серьезное дело!
— Верю! Смотреть надо, чтобы не попасться на удочку врага! Стать в шеренгу!
Ананий,
Петр Варфоломеевич не мог забыть насмешливых слов казака Филонова. На военных занятиях, когда взводные командиры обучали бойцов обращаться с винтовкой или проходить по площади походным маршем, Петр Варфоломеевич чувствовал какую-то горечь в сердце. Иногда это была зависть к молодым командирам. В такие минуты он был почти уверен, что Филонов имел основание говорить ему обидные слова. Разве он, фронтовой, опытный офицер, не мог командовать ротой богунцев? Вопрос этот напрашивался все чаще и чаще, преследовал его. Бровченко угнетала мысль, что ему не доверяют. Вспомнились последние столкновения с Рыхловым, с тестем, с Шульцем, уход к красным партизанам. И вот теперь это, как ему казалось, незаслуженное недоверие.
Петр Варфоломеевич молча, аккуратно выполнял возложенные на него обязанности, но своими мыслями ни с кем не делился. В таком состоянии его несколько раз, будто ненароком, заставал Надводнюк. На вопрос Надводнюка, отчего он такой мрачный, Петр Варфоломеевич всегда твердил одно и то же:
— Беспокоюсь о семье, Шульц ведь остался там…
Надводнюк внимательнее присматривался к Бровченко, качал головой и уходил озабоченный. Он пытался вызвать Петра Варфоломеевича на откровенность, но тот избегал разговора.
С этими мыслями пошел Бровченко на пост у хаты, где находились арестованные. Приняв пост, Бровченко стал мерными шагами ходить под окном хаты. В хате было тихо. Петр Варфоломеевич прислонился спиной к крыльцу. Возвращаясь с поля, в накинутых на плечи мешках, — было уже по-осеннему холодно, — мальчишки-пастушки гнали по улице стадо. Изредка проезжали крестьяне. У колодцев собрались женщины. Над Унечей, направляясь на юг, пролетел ключ журавлей. Бровченко долго смотрел им вслед. За журавлями, на юг, в Боровичи понеслись его мысли.
Вдруг Петр Варфоломеевич почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он обернулся. В разбитое окно на него смотрел Филонов. Казак поманил его к себе.
— Чего вам?
— В каком полку вы служили офицером? — тихо спросил Филонов.
— В 542 Киевском.
— А я в 156 конном Донском. Никак не пойму, какой из вас офицер! Службу рядового несете! Неужели вы и до сих пор не поняли, что над вами издеваются?
Бровченко резко повернулся спиной к окну и отошел в сторону. Филонов постучал в оконную раму.
— Часовому запрещено разговаривать с арестованными, — твердо ответил Петр Варфоломеевич.
— Запрещено? — Филонов расхохотался. — Было когда-то! Забудьте! — Он влез на подоконник, закрыв дыру в окне своим широким лицом,
— Выслушайте меня, прошу вас! Вы думаете, что я простой казак Филонов? Ошибаетесь, господин офицер. Посмотрите на меня. Я — тоже офицер!.. Командовал эскадроном на немецкой войне! Сюда попал из армии генерала Каледина… Вы поняли… Вам, как своему брату-офицеру, говорю и вас спрашиваю: куда вы попали? Разве ваше место здесь? Большевики затеяли резню, подняли своих на своих! Мало вам крови и позора на немецкой войне? Бегите отсюда! Не хотите туда, куда зовет вас ваш офицерский мундир, так сидите дома и не мешайте другим! Довольно братской крови!
Бровченко протянул вперед руку, словно отталкивал арестованного, но Филонов схватил ее своими горячими пальцами и зашептал еще быстрее:
— Я поведу вас туда, где вас с радостью примут в свои ряды! Вам дадут роту, батальон, что вы захотите!.. Когда стемнеет, отбейте замок и айда! Я, офицер, прошу вас, как офицера, я требую во имя офицерской чести — сделайте это! Не сделаете — заплатите кровью, как предатель!.. Слышали? Я уверен, что вы еще не затоптали своей чести офицера и меня освободите! Я жду, чтобы стемнело! — он отошел от окна и скрылся в глубине комнаты.
Петр Варфоломеевич опустился на ступеньки крыльца. Признания Филонова были неожиданными. Они оглушили Петра Варфоломеевича.
«Немедленно оповестить Щорса!» — это было первое, что промелькнуло в голове. Он даже бросился вперед. Но разве он имеет право самовольно оставлять пост?.. В военное время за это расстреливают. Бровченко присел на ступеньку, прислушался к звукам за окном, но Филонов о себе не напоминал. Ведь он ждал темноты, а теперь только смеркалось.
«Подняли своих на своих!» — внезапно вспомнил Петр Варфоломеевич шепот казачьего офицера. «Своих на своих!» Рыхлов на него, на Бровченко, Бровченко на Рыхлова!.. Вспомнив о Владимире Викторовиче, Бровченко подумал, что Рыхлов и Филонов друг на друга похожи. Вот кому идти нога в ногу! Только Филонов хитрее Рыхлова.
В душе Петра Варфоломеевича росло возмущение. Разве не Рыхлов, а с ним и этот Филонов, виноваты в том, что на Украину пришел немец? Разве не они виноваты, что его Ксану обесчестили? Петр Варфоломеевич не мог усидеть на месте. Он метался от крыльца к окну, к калитке, к углу дома и одного хотел, — чтобы поскорее кончилось дежурство! Он доложит командиру Надводнюку, и Филонов даст ревтрибуналу ответ, с какой целью пролез в Богунский полк!
Постепенно становилось темнее. Скрылись очертания станционных зданий, осокорей, а затем и ближайших хат. Затихла улица. Стал моросить осенний дождь. В деревьях зашумел ветер.
«Скоро придет смена», — подумал Бровченко.
По окну забарабанили пальцем.
— Я готов!
Бровченко вздрогнул и ничего не ответил.
— Пан офицер, слышите?… Я готов!
Бровченко крепче сжал винтовку.
— Скоро придет смена, поторопитесь, господин офицер!
— Вы напрасно были так уверены, Филонов!
— Не понимаю! — задохнулся казак.
— Я все сказал!
Какое-то мгновенье казачий офицер молчал. Было слышно, как он тяжело дышит, словно поднимается на высокую гору.