Дерзание
Шрифт:
— Иначе нет клиники! — сразу вспыхнув, договорил Иван Иванович и, резко отвернувшись, вышел из кабинета.
Варя, словно окаменев, смотрела ему вслед.
— Ой! Да что же это такое?! — сказала она наконец и, в изнеможении опустившись на стул, закрыла лицо руками.
Рабочий день второго профессора клиники уже закончился, можно было бы свободно поплакать в его кабинете, не боясь, что войдет кто-нибудь посторонний. Но Варя не плакала, а только изо всех сил сжимала виски и, покачиваясь, как ушибленная, шептала:
— Да зачем же? Зачем так получается?!
В воображении ее неотступно стояло помертвевшее лицо Наташи в белом шлеме
Она сказала Софье Шефер:
— Напишите Ване, как я держалась.
И держалась хорошо, но попытка хирурга не увенчалась успехом.
Со вздохом, вырвавшимся, казалось, из глубины души, Варя открыла глаза и вздрогнула: на нее глядел Платон Логунов…
Откуда он взялся? Занятая работой, Варя не успела наведаться к Наташе перед самой операцией и ничего не знала о его приезде, а вот он здесь… Стоит перед нею, растерянно опустив руки, немного постаревший, немного огрузневший, но не узнать его с первого же взгляда невозможно. У кого еще есть такие, точно углем нарисованные брови с крутым изломом, крупный угловатый нос и резко очерченные губы, которые как будто никогда не произносили ни одного нежного слова? Стоит, словно смущенный мальчик, а черты лица просто грозные. И от этого немножко смешным показался Платон Варе, хотя ей было совсем не до смеха.
А он даже не рассмотрел, какая она стала, ошеломленный встречей, но сразу заметил печаль и следы слез на ее лице.
— О чем, Варя? — с нескрытой лаской в голосе спросил он, крепко сжав протянутую ему руку.
— Ах, Платон… Артемович! Если бы вы знали! — с горечью вырвалось у Вари.
Это был человек из ее родного далека, друг комсомольской юности, свидетель второго Вариного рождения.
Ей сразу вспомнилась занесенная снегом далекая Каменушка, и суровый мороз, окутывающий паром поселок в долине, и чернь лиственничных лесов на кручах гор, и мерцание фосфорически светящихся звезд в небе, похожем на голубое оледенелое озеро. То ли шуршит застывший воздух от дыхания, то ли это шорох от мерцания звезд. Тайга. Тропы лесные. Терпкий дымок стелется над бревенчатой юртой. Ярко пылает огонь в камельке, и звенит, звенит под хомус песня о новой жизни в тайге. Может быть, сложена она пастухом на приволье летних пастбищ, может быть, на высоком нагорье навеяна охотнику перезвоном прозрачного ключа, может быть, рыбак сложил ее на могучей Чажме, катящей студеные воды к бескрайним просторам тундр, к мировому водохранилищу Ледовитого океана. Но каждый, кто пел ее, переделывал эту песню по-своему и в ней рассказывал только о себе. В 'этом была великая правда, потому что жизнь всюду строилась заново.
Совсем еще девочкой Варя радостно приняла это новое. И не только она одна: тысячи молодых людей вышли из темноты душных юрт. И сколько хороших Друзей они нашли! Для Вари семья Хижняков стала Родной семьей. А Платон Логунов? Он ведь тоже Участник торжества второго Вариного рождения!
— Ах, Платон! — повторила Варя печально.
Она всегда прямо высказывала свои мысли и чувства и сейчас чуть не пожаловалась Платону на разногласил с мужем. Но радостное оживление Логунова остановило ее.
«Он еще больше обрадуется, если узнает о нашем разладе! — мелькнуло у нее. — Очень хороший, добрый человек, но обязательно обрадуется. А разве я променяю Ивана Ивановича на него? — И сразу подумала с горькой внутренней усмешкой: — Променяю? Променять можно только свое,
— Что, Варя? — напомнил Логунов, не сводя с нее взгляда.
— А разве вы не знаете? — Голос Вари прозвучал приглушенно, и уже ничего нельзя было прочесть на ее точно окаменевшем лице. — Вы видели Наташу?
— Да… Об этом я и хотел поговорить с Иваном Ивановичем. Не получилась операция… — И такое искреннее огорчение выразилось в словах и во всем энергичном облике Логунова, что холодок Вариного сомнения в его доброжелательном отношении к Аржанову сразу растаял.
Она поняла: Платон остался таким же, каким был на Севере, а потом на фронте. Не зря при расставании в Сталинграде возникло у нее что-то большее, чем простое чувство дружеской симпатии к нему. Кто знает, не лучше ли сложилась бы ее жизнь с этим добрым, дверным и понятным ей человеком? И снова она сама оспорила возникшее у нее нелегкое раздумье: каждый день жизни с Иваном Ивановичем помогал ей расти.
«А теперь? — чуть не спросила она себя вслух. — Да что же делать теперь? Смириться? Выслушивать за углом всякие пересуды и молчать малодушно из боязни навлечь на себя гнев любимого человека? И в словах злейших врагов есть доля истины. Как теперь начнут клевать его, если комиссия осудит его работу в клинике! Осудит, наверное, и неудачную операцию Наташе тоже отметит».
__ Да, операция не удалась! — сказала Варя, прямо взглянув на Логунова. — Иван Иванович считает, «то ему помешал начавшийся после трепанации черепа отек мозга…
— Считает? А на самом деле?
_ На самом деле, я думаю… он уже отошел от этих операций. Он весь сосредоточен сейчас на сердечной Х11рургии, а операция Наташе — случайное исключение.
Неподдельное изумление пробежало по лицу Логунова и спряталось в его прищуренных глазах. Закусив губу, он насупился: сразу стали понятны ему слова Коробова о Барином предупреждении. Так вот оно что! Нехорошо, совсем нехорошо получается.
— И вы можете так говорить? — упрекнул он, почти оскорбленный в своих чувствах к Варе.
— Да, Платон Артемович! Мне не легко говорить, но нельзя делать операцию в отрыве от клиники. Это мнение лучших специалистов, и я не вижу причины, почему мой муж должен идти против него! Хирург обязан изучить больного, поэтому нужна специализация, а Иван Иванович разбрасывается. Он увлекся сейчас новой областью, страшно сложной, во многом неизведанной, где на каждом шагу препятствия, часто непреодолимые. И вот… нервничает там, срывается здесь. Дело дошло до того, что министерство прислало комиссию для обследования его работы.
— Даже так? А ты… А вы с ним-то говорили об этом? — перебил ее Логунов, подумав: «Ведь Иван Иванович всегда такой неспокойный, как будто мало ему неприятностей и волнений в жизни и он все время ищет их!»
— Я устала повторять ему одно и то же! — сказала Сердито Варя. — Всякий раз это вызывает у него обиду и злость. Да, злость! Он смотрит на меня в такие минуты, как на ничтожество, посягающее на его авторитет. А я уже не та, что была на Каменушке, и не та, что на фронте. Я во многом стала разбираться и…