Деревенские нервы
Шрифт:
Напередъ ошеломленная, она, однако, не упала духомъ, бодро кончила лтнія работы, начатыя мужемъ, и тогда ршилась все лишнее распродать или отдать на сбереженіе сосдямъ, дворъ припереть, избу заколотить, кое-какую живность порзать, чтобы свезти въ городъ для продажи. Только телку да безсмертнаго мерина оставить. Такъ и сдлала. Запрягла мерина и похала по свту добывать Гаврилу. Буквально по свту, потому что она не знала, гд онъ спрятанъ, у кого
Случайно лишь встртилъ ее фельдшеръ и сильно заинтересовался разсказомъ старухи. Выслушавъ ее до конца. онъ далъ ей письмо къ своему доктору, съ приказаніемъ умно и толково разсказать ему все. Докторъ жилъ въ город въ это время, и старуха снова туда похала. На этотъ разъ она попала въ точку. Черезъ мсяцъ Гаврилу освободили, вслдствіе признанія его умственно разстроеннымъ. Много лишняго изъздила старуха съ мериномъ!
Когда Гаврило вышелъ изъ тюрьмы, онъ имлъ дйствительно видъ худой. Все семейство пожило вмст дня два, во время которыхъ Ивашка дятельно убждалъ отца бросить деревню и поступить къ его хозяину дворникомъ.
— Здсь, прямо сказать, спокойно. У насъ думать нечего. Бери свое, что теб слдуетъ — и шабашъ! Думать не объ чемъ! Живи, получай деньги, сколько должно и — шабашъ! — говорилъ Ивашка, раскрашивая трактирную службу,
Гаврило сначала слушалъ невнимательно, но, приходя въ себя, одобрительно кивалъ головой. Потомъ вдругъ обрадовался. Онъ заговорилъ, оживлъ, засуетился. Въ какой-нибудь часъ ршеніе его созрло: хать немедленно въ деревню и отпроситься у общества въ отпускъ, посл чего возвратиться въ городъ къ Ивашк. Повидимому, въ его голов
— И больше не объ чемъ безпокоиться? — радостно спросилъ Гаврило.
— Да о чемъ же еще?… Свое дло исполнилъ — и шабашъ! — еще разъ подтвердилъ Ивашка.
Гаврило запрегъ мерина въ сани (была уже зима), посадилъ старуху и похалъ въ деревню для раздлки съ ней. Но исторія мерина кончилась. По прізд домой, онъ понуро свсилъ уши. Когда Гаврило отвелъ его въ сарай, онъ не обрадовался и не сталъ кататься по назьму. Когда ему подложили соломы, чтобы онъ полъ, онъ отворотился, на-отрзъ отказавшись пить и сть. Видимо, онъ умиралъ. Къ ночи онъ легъ на землю, вытянулъ шею, ноги и хвостъ — и сдохъ. Только старуха поплакала надъ нимъ.
Но Гаврил ничего не было жалко. Напротивъ нсколько сосдей пришли провдать его, посмотрть; они уже слышали, что вся исторія съ Гаврилой случилась отъ хвори и теперь быстро собрались выразить Гаврил сочувствіе. Но Гаврило ихъ принялъ нерадушно. Его безпокойство снова стало возрождаться отъ вида родины. И воздухъ, и солнце, и поле, и людей, и свою избу, и дворъ съ назьмомъ, и сарай съ телушкой и курами, — все это онъ прежде любилъ, но теперь чувствовалъ одно безпокойство, припоминая т мученія, которыя онъ здсь претерплъ. Дла онъ живо покончилъ, кое-что продалъ, приперъ ворота, заколотилъ избу и пошелъ со старухой прочь.
Чтобы не оборвать этой исторіи на полуслов, слдуетъ разсказать въ нсколькихъ словахъ, какъ Гаврило устроился на новомъ мст. Устроился онъ спокойно. Изъ него вышелъ образцовый дворникъ. Свои обязанности онъ исполнялъ точно: подметалъ дворъ, таскалъ жильцамъ дрова, а отъ нихъ соръ. Онъ былъ радъ, что попалъ на такое хорошее мсто. Въ тл онъ поправился. Безпокойства, лихорадочности уже не было замтно въ его взор. Да разв и можно что-нибудь думать о метл или по поводу ея? А у него въ жизни метла одна только и осталась. Вслдствіе этого, мыслей у него больше не появлялось. Онъ длалъ то, что ему приказывали. Если бы ему приказали этою же его метлой бить по спинамъ жильцовъ, онъ не отказался бы. Жильцы его не любили, какъ бы понимая, что этотъ человкъ совсмъ не думаетъ. За его позу передъ воротами они называли его «идоломъ». А, между тмъ, онъ виноватъ былъ только потому, что оборванные деревней нервы сдлали его безчувственнымъ.
1883