Деревенские нервы

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

— Ты что тутъ трешься? — спросилъ онъ съ обычною своею грубостью, на этотъ разъ особенно усиленной.

— Не ты-ли будешь фершалъ?

— Ну, я.

— Я къ теб по моей болзни пришелъ, — отвчалъ Гаврило.

— Ты бы еще ночью приперся! Уснуть не даютъ, черти… Сейчасъ!

Посл этого фельдшеръ съ недовольнымъ видомъ залзъ въ какія-то бараньи калоши, надлъ длиннополую хламиду прямо на блье и пошелъ на улицу. Недовольство никогда не мшало его леченію; никогда онъ подолгу не задерживалъ больного, хотя бы тотъ дйствительно не во-время явился къ нему. Обругаетъ, какъ послднюю свинью, своего паціента, но отнесется къ нему добросовстнйшимъ образомъ.

— Ну, что? — спросилъ онъ, оглядывая пытливо

крестьянина и стараясь по вншнему виду его опредлить болзнь. Словамъ мужика обыкновенно онъ ни капли не врилъ и въ грошъ не ставилъ его часто дйствительно нелпый разсказъ о болзни. Онъ постигалъ болзнь какими-то окольными путями и такъ наловчился въ этомъ, что рдко ошибался. Къ удивленію его, однако, на этотъ разъ ничего не могъ сообразить. Гаврило сперва жаловался на головную боль, но вслдъ затмъ понесъ такую околесную, что фельдшеръ только пожималъ плечами.

— Давно у тебя голова-то болитъ? — спросилъ онъ, осматривая съ ногъ до головы взбудораженную фигуру Гаврилы.

— Да какъ теб сказать?… Давно ужъ, — возразилъ Гаврило.

— Здорово болитъ?

— Болитъ вотъ какъ! Сожметъ, сожметъ — свту не видишь. Прямо теб сказать, голова моя врод какъ кадушка, а на кадушку будто набиваютъ обручи… мочи нтъ!

— Можетъ быть, это съ перепою, а то не треснулся-ли башкой объ уголъ? Вообще не припомнишь-ли ты случая, съ котораго началась у тебя эта боль?

— Кто его знаетъ?… Такого случая въ памяти у меня нтъ…

— Такъ вдь съ чего-нибудь взялось же?

— Да съ чего взялось?… Я полагаю не иначе, какъ отъ думы это все идетъ; отъ думы и голова, видно, болитъ… Иной разъ думаешь-думаешь, и такъ теб сожметъ голову!…

— О чемъ же ты думаешь? — съ изумленіемъ спросилъ фельдшеръ.

— Разное. Что случится въ деревн, объ томъ и думаю. Что увижу или услышу — и давай сейчасъ разбирать… Значитъ, болитъ у меня душа, оттого и голову ломитъ… Въ душ самая сила-то, язва-то самая…

Фельдшеръ осердился.

— Да по твоему, что это такое — душа? — спросилъ онъ. Но Гаврило молчалъ, не понимая.

— Ты думаешь, можетъ быть, что это особливый кусокъ какой, который можно схватить? Вдь душа твоя — это ты самъ и есть. Стало быть, ты хочешь сказать, что у тебя все болитъ, весь ты разстроенъ?

— Все, все! это ты врно! Истинно, все сплошь у меня болитъ. Очень худо мн. Не дашь-ли лкарствія какого отъ думы, чтобы то-есть не маятся мыслями? — спросилъ радостно и съ надеждой Гаврило.

Фельдшеръ, между тмъ, пристально оглядывалъ больного. Видно было, что онъ сталъ въ тупикъ.

— Вотъ еще какіе бываютъ, — сказалъ онъ какъ бы про себя, но смотря на Гаврилу.

— Что изволишь говорить? — спросилъ съ надеждой послдній.

— Я говорю, что еще ни разу мн не приходилось лчить не думать. Гмъ! Такъ лкарствія теб? Ладно.

И еще разъ оглянувъ съ ногъ до головы больного, онъ вошелъ въ себ въ домъ, порылся тамъ въ шкап и возвратился назадъ на улицу съ какимъ-то пузырькомъ въ рукахъ. Гаврило безъ слова отдалъ деньги за лкарство, но фельдшеръ, прежде чмъ вручить его, принялся, по обыкновенію, вдалбливать, какъ надо употреблять лкарство.

— Это отъ головной боли и отъ нервовъ, которые, впрочемъ, едва-ли у тебя есть… Такъ вотъ, на! По десяти капель въ день, принимать въ вод. Понялъ? Я потому такъ, спрашиваю, что ты, можетъ быть, вздумаешь сразу сожрать этотъ пузырекъ. А если ты сожрешь сразу, такъ голова. твоя обратится не то что въ кадушку, а будетъ турецкій барабанъ, по которому бьютъ два солдата… да еще сердцебіеніе наживешь… Понялъ?

— Понялъ, — отвчалъ Гаврило.

— Повтори.

— Налить въ воду десять капель и выпить.

— Ладно. Теперь ступай. Повторяю: это теб пока отъ головной боли. Ты понавдайся черезъ нсколько дней: прідетъ докторъ, ты услышишь объ его прізд и

приди. Мы тогда и придумаемъ какое-нибудь лкарствіе, чтобы у тебя мыслей не было, — говорилъ фельдшеръ, задумчиво провожая глазами удалявшагося Гаврилу. Онъ былъ изумленъ.

Искренно изумленъ. Въ своей деревенской практик онъ все боле встрчалъ первобытныя болзни: надорвался животъ, жилы налились водой, лягнула лошадь; раскроилъ щеку; пріятель откусилъ своему пріятелю въ нетрезвомъ и возбужденномъ состояніи часть губы, простудился въ рк, доставая коноплю, когда уже на рк образовался ледъ, и прочее въ томъ же род. Лчилъ онъ все это съ ловкостью хорошаго врача. Имлъ онъ также дло съ лихорадками, горячками и со всми эпидеміями, какія только существуютъ на земл и особенно любятъ деревни, но такой болзни, какую онъ сейчасъ встртилъ, онъ не знавалъ, не признавалъ ея. Разстроенная бездльемъ пустая барыня — это было для него понятно, но чтобы мужикъ разстроился въ томъ же род — это было въ его глазахъ крайне глупо. Но человкъ онъ былъ добродушный, искренній. У него только языкъ былъ взбалмошный, а сердце доброе. Онъ сильно заинтересовался Гаврилой и, не полагаясь на себя, ршился представить его доктору, котораго ждалъ на-дняхъ.

Черезъ шесть дней докторъ дйствительно пріхалъ на сутки. Скоро въ квартир фельдшера собралась огромная толпа чающихъ исцленія; весь этотъ немощный людъ облпилъ завалинки, плетни, ворота и крыльцо фельдшерскаго дома. Въ сни, гд происходилъ пріемъ, впускались по одиночк, по очереди. Главное участіе въ пріем принималъ фельдшеръ же; докторъ только руководилъ, мало вмшиваясь въ курьезныя объясненія съ паціентами. Онъ полулежалъ на лавк за столомъ и безцеремонно громко звалъ. Глядлъ онъ сонно, движенія его были апатичны, разговоръ вялый, безжизненный, потому что онъ былъ земскимъ врачемъ отъ земства, гд убійственная скука столь же неизбжна, какъ худосочіе у человка, которому невжественный коновалъ періодически пускалъ кровь. Этотъ докторъ былъ еще молодой человкъ, а уже дряхлое старчество проглядывало во всхъ его движеніяхъ. Говорятъ, въ первое время своей службы онъ безъ отдыха скакалъ по ввренной ему палестин, устраивалъ пріемные покои, ругался изъ-за пузырьковъ для лкарствъ, изъ-за корпіи, велъ медицинскую статистику и т. д. Потомъ понемногу все затихалъ, умолкалъ, роблъ, пока не дошелъ до того состоянія, когда, какъ говорится, плюнуть лнь.

Къ полудню пріемъ кончился. Больная толпа разошлась. Но фельдшеръ долго еще посл этого поджидалъ Гаврилу. Наконецъ, не выдержалъ и обругался.

— Вдь вотъ, дубина безчувственная, не пришелъ!

— Кого это вы браните? — спросилъ докторъ.

Фельдшеръ былъ настроенъ на торжественный тонъ, и докторъ, отлично зная его, заране улыбнулся.

— Приходилъ ко мн на-дняхъ одинъ больной крестьянинъ, то-есть прямо сказать, чортъ его разберетъ, больной или полоумный. Сколько я ни изслдовалъ его словесно, ни къ какому понятію не могъ придти; по обыкновенію, путалъ онъ, путалъ языкомъ и не единаго слова не выразилъ… Сперва, изволите видть, заявился съ головною болью, сравнилъ голову съ кадушкой, на которую, напримръ, набиваютъ обручи, — именно этимъ онъ хотлъ пояснить наглядно, какъ у него болитъ голова. Но изъ дальнйшаго разспроса оказалось, что у него, извольте вообразить, болитъ душа, а когда я объяснилъ ему, что особливаго эдакого куска мяса, который бы былъ именно душой, нтъ, не существуетъ въ природ, такъ онъ сейчасъ же согласился со мной и, къ удивленію моему, можете себ представить, объявилъ, что именно у него все болитъ, все сплошь!…Больше, извините, не помню, что онъ путалъ, но, кажется, уврялъ, будто бы головная боль его происходитъ отъ думы, и просилъ у меня такого лкарства, отъ котораго бы сразу вс мысли его прекратились… Вотъ теперь я приказывалъ ему придти, а онъ, видите, и глазъ не кажетъ…