Деревенские нервы

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

Докторъ все время улыбался.

— Случай, извольте видть, интересный, то есть у меня никогда не было такихъ больныхъ… Я уже было подумалъ — совстно даже сказать! — не нервное-ли это разстройство?

— Это вполн вроятно, — замтилъ докторъ.

— Какъ! у деревни-то нервы?! — воскликнулъ фельдшеръ.

— Я не разъ уже встрчалъ между крестьянами нервно больныхъ, со всми признаками глубокихъ умственныхъ страданій…

Фельдшеръ пристально посмотрлъ на доктора, подозрвая, что тотъ хочетъ надъ нимъ подшутить, а онъ терпть не могъ этого.

— Ну, ужь это едва-ли!… По моему, они безчувственны къ болямъ; это ужь я отлично знаю… Къ физическимъ страданіямъ тупы, нравственныя оскорбленія

выносятъ равнодушно — въ этомъ и бда вся!

— Говорю вамъ, у меня уже перебывало много такихъ… Мало того, было нсколько случаевъ, гд я замчалъ явные слды нервнаго odium vitae… Отвращеніе къ жизни.

Фельдшеръ недоврчиво взглянулъ на доктора.

— А отчего же это, позвольте васъ спросить, происходитъ?

— Да, вроятно, оттого же, отчего и съ каждымъ изъ насъ можетъ быть… Упадокъ силъ… потеря царя головы… тоска… отвращеніе ко всему. Что касается вашего больного, то, быть можетъ, его поразилъ рядъ неудачъ; быть можетъ, у него было одно, но огромное несчастіе; быть можетъ, наконецъ, сочувствіе къ окружающимъ…

— Это у него-то сочувствіе къ людямъ, у остолопа-то эдакого?!

— У простого человка сочувствіе больше развито, чмъ у кого другого. У крестьянина связь со всмъ окружающимъ и съ обществомъ буквально кровная, неразрывная… И если это общество страдаетъ, и онъ хиретъ, и хвораетъ, и падаетъ духомъ… вянетъ, какъ листъ срзаннаго растенія… Это я и называю сочувствіемъ, невольнымъ, безсознательнымъ, но тмъ боле неумолимымъ.

Фельдшеръ задумался.

— Позвольте, докторъ, я приведу къ вамъ этого чурбана, посмотрите его, — сердито сказалъ онъ.

— Едва-ли я сдлаю ему что-нибудь нужное.

— Неужели ничего?

— Да что же?… Единственное средство — это совершенная перемна образа жизни и обстановки; но подумайте, какъ же это мужикъ перемнитъ образъ жизни? Безполезно и лчить… Пожалуй, приведите, — уныло сказалъ докторъ.

И, сказавъ это, онъ потянулся, звнулъ и совсмъ прилетъ на лавку.

Фельдшеру, между тмъ, надо было хать по длу въ деревню Гаврилы, да еслибы, кажется, и предлога никакого не нашлось, онъ выдумалъ бы его, только бы притащить Гаврилу. Непонятная болзнь послдняго подмывала его. Ему отъ души хотлось помочь ему, въ крайнемъ случа подробно разсмотрть и разспросить, чтобы на будущее время не срамить себя такъ передъ докторомъ. По счастливой случайности, ему удалось встртить Гаврилу, не дозжая еще до мста. Тотъ шелъ посмотрть полосу, посянную на шипикинской земл. Фельдшеръ обрадовался ему, какъ давнишнему знакомому, и уже хотлъ хлопнуть его по плечу, для чего соскочилъ съ телги, на которой трясся, но взглянулъ на лицо мужика и оставилъ это намреніе. Гаврило злобно и мрачно смотрлъ на него, какъ на врага. Тмъ не мене, Фельдшеръ вскричалъ:

— Эй, тьи Иванъ!..

— Я не Иванъ, а Гаврило!

— Ну, чортъ съ тобой, Гаврило, такъ Гаврило, какъ будто мн не все равно… Я только хочу сказать — подемъ со мной въ доктору. Онъ тебя осмотритъ и найдетъ, можетъ быть, средствіе, — сказалъ фельдшеръ.

— Проваливай своею дорогой!

Фельдшеръ съ недоумніемъ посмотрлъ на говорившаго.

— Будетъ тутъ болтать… садись, я тебя довезу.

— Нечего мн садиться. Знаю я васъ!.. Ишь гусь какой!

— Ты что же это, бревно? — сказалъ фельдшеръ сдержанно. — Я же теб хочу пользы, а ты лаешься! Вдь пропадешь ни за понюхъ!

— Много васъ тутъ шляется… проваливай! — мрачно сказалъ Гаврило.

Фельдшеръ даже позабылъ выругаться. Онъ подождалъ, пока Гаврило удалялся, постоялъ въ нершительности, слъ въ телгу и похалъ въ противоположную сторону, крайне недовольный собой и опечаленный.

Однако, впослдствіи вмшательство фельдшера положительно спасло Гаврилу. Безъ этого случая Гаврил

не миновать бы Сибири или, по меньшей мр, арестантскихъ ротъ. Никому изъ окружающихъ въ голову не приходило, что это просто больной. Вс видли, что человкъ одурлъ, и не знали отчего. Къ этому времени Гаврило дйствительно сдлался невыносимымъ. Все лто онъ провелъ въ какомъ-то странномъ возбужденіи, отчего поступки его приняли безпокойный характеръ. Потерявъ, такъ сказать, свою точку, свою вру, онъ взамнъ ея не нашелъ ничего. Онъ уже совершенно потерялъ спокойствіе, и если иногда казался тихо настроеннымъ, то это было просто окаменніе. Онъ все куда-то порывался, что-то подмывало его. Напримръ, онъ измучился съ сномъ, которое онъ накосилъ въ Петровки. Сперва, какъ и вс люди, сложилъ сно на гумн, но вдругъ его это смутило, и съ сумасшедшею торопливостью въ половину дня онъ перетаскалъ сно на дворъ къ себ и сметалъ его на сарай. Но тутъ его опять встревожило, и онъ то же самое сно побросалъ опять на дворъ и засовалъ его подъ сарай. Можетъ быть, онъ еще куда-нибудь стащилъ бы его, но помшали другія хлопоты, столь же нелпыя.

Гаврило уже плохо владлъ собой и длалъ необдуманныя дла. Таковъ былъ его краткій разговоръ со старшиной, чуть-было не погубившій его. Обстоятельства этого дла крайне нелпы. Волостное правленіе вызывало Гаврилу для какихъ-то справокъ насчетъ его сына Ивана. Справки были пустыя. Гаврило долго не являлся на зовъ, можетъ быть, позабылъ его. Вспомнивъ, онъ безъ всякаго раздраженія отправился удовлетворить законное требованіе своего начальства. Передъ отходомъ изъ дома онъ даже нсколько оправился: пріодлся, пригладился и вообще велъ себя безупречно. Видъ онъ имлъ смирный. Явился въ волость совершенно равнодушно.

— Ты что тамъ ломаешься? — обратился къ нему старшина. — Я тебя сколько разъ требовалъ, а ты и ухомъ не ведешь. Ждать мн, что-ли, тебя, остолопъ?

— Самъ ты остолопъ, — равнодушнйшимъ тономъ возразилъ Гавряло.

Старшина посмотрлъ на присутствующихъ, какъ бы спрашивая: что это такое?

— Что ты сказалъ? — спросилъ онъ.

— А ты долженъ слушать, уши-то есть у тебя, — равнодушно отвчалъ Гаврило.

— Да ты какъ смешь грубить, негодяй? — взбшенно вскричалъ старшина.

— Самъ ты негодяй, — вспыхнулъ Гаврило и сразу потерялъ свой видъ, и принялся кричать, — Негодяй! именно негодяй! Вотъ теб и сказъ! А окромя того, обдирало! Всю волость ободралъ! Староста вонъ влопался ужь, а ты еще сидишь… Какъ ты смешь ругаться? Я теб дамъ, какъ срамить хорошаго человка!

Старшина бросился-было къ нему, готовый, повидимому, разодрать его, но овладлъ собой и только затрясся.

— Ребята… вали его! — слабымъ голосомъ выговорилъ онъ, обращаясь къ присутствующимъ двумъ-тремъ крестьянамъ. Т принялись исполнять приказъ. Гаврило, ужь не помня себя, схватилъ какую-то вещь въ руки и давай ей размахивать, обороняясь отъ нападающихъ. Впослдствіи ужь оказалось, что моталъ онъ огромнымъ сапогомъ, принадлежащимъ волостному старшин Конечно, отчаянная оборона только замедлила его взятіе, да еще, пожалуй, посадила дв-три шишки на головахъ нападающихъ, но не могла принести пользы. И тутъ никто не подумалъ, что взяли, избили, скрутили и посадили въ чуланъ нездороваго человка.

Дло, напротивъ, явилось серьезнымъ: «оскорбленіе словами и намреніе оскорбить дйствіемъ волостного старшину при исполненіи обязанностей службы». Старшина, впрочемъ, ршился сперва не давать хода этому происшествію и предложилъ, въ смысл мировой, высчь его, но Гаврило ничего не отвчалъ изъ чулана, и дло пошло дальше. Гаврилу увезли въ тюрьму, гд слдователь дятельно принялся разыскивать въ хворомъ человк преступную волю. А тмъ временемъ Гаврило все сидлъ, до той поры, пока не вмшалась его старуха.