Деревенские девчонки
Шрифт:
– Очень талантлив. Настоящий музыкант. Вы любите музыку?
Бэйба ответила, что мы с ней обожаем музыку и что мы проделали весь этот путь до Дублина только для того, чтобы послушать, как этот мужчина играет на скрипке.
– Что ж, чудесно. Отлично. Очень хорошо.
Бэйба сделала мне знак, что Джоанна, по её мнению, совершенная простушка. Я всё ещё разбирала вещи, поэтому Джоанна подошла поближе взглянуть на мои тряпки. Она спросила меня, богат ли мой отец, и тут в разговор вмешалась Бэйба и сказала, что он миллионер.
– Миллионер? –
– Я беру с вас недостаточно много, не правда ли? – спросила она, улыбнувшись нам.
У неё была очень неприятная улыбка. Её лицо становилось широким, глупым и заставляло ненавидеть её. Возможно, всё это нам только казалось из-за очков.
– Ну уж нет. Слишком накладно, – сказала Бэйба.
– Накладно? Клад? Класть? Я не понимаю.
– Нет. Слишком много, – сказала я, прихватывая волосы на голове ленточкой и надеясь, ещё до того, как посмотреться в зеркало, что это сделает моё лицо более интересным.
– Но вам здесь нравится? – спросила она, встревожившись, не собираемся ли мы съехать.
– Нам правится, – ответила я за двоих, и она улыбнулась. Мне она начинала нравиться.
– Я хочу вам кое-что подарить, – сказала она. Когда она выходила из комнаты, мы в удивлении посмотрели друг на друга.
Она вскоре вернулась, неся в руках бутылку какого-то жёлтого напитка и две рюмочки размером с напёрсток. Эти рюмки напомнили мне химическую посуду, которой пользуются аптекари для отмеривания жидкостей. В каждую рюмочку она налила тягучей жёлтой жидкости.
– Ваше здоровье! – сказала она. Мы поднесли рюмки к губам.
– Вкусно? – спросила она ещё до того, как мы распробовали.
– Вкусно, – соврала я. Жидкость отдавала яйцом и имела резкий спиртовой привкус.
– Это мой собственный рецепт.
Она положила руку на свой обширный бюст. Её груди отнюдь не существовали отдельно, но образовывали широкий фронт без внутренних границ.
– На континенте мы всё делаем сами. Когда собираются гости, всё готовим сами.
– Спаси нас Бог от континента, – сказала мне по-ирландски Бэйба, улыбнувшись так, что на щеках у неё появились ямочки.
Чтобы сделать комнату более уютной, я поставила на туалетный столик баночку крема для лица и флакон духов «Вечер в Париже», и Джоанна тут же подошла, чтобы рассмотреть их. Она сняла крышечку с крема и понюхала его. Потом она понюхала духи.
– Хороший запах, – сказала она, всё ещё вдыхая аромат тёмно-голубого флакона.
– Подушитесь, – сказала я, чувствуя себя обязанной ей после её угощения.
– Дорого? Это дорого?
– Куча фунтов стерлингов, – ответила за меня Бэйба, незаметно подмигивая мне. Она явно подсмеивалась над наивностью Джоанны.
– Фунтов! Майн Готт! – она тут же закрутила металлическую пробку флакона и быстро поставила его на стол. Чтобы он, не дай Бог, не разбился.
– Возможно, я подушусь завтра. Ведь завтра воскресенье. Вы католички?
– Да. А
– Тоже, но мы, люди с континента, не так строги в наших религиозных обязанностях, как вы, ирландцы. – Она пожала плечами, что должно было означать некоторую вольность религиозных нравов. Подол её вязаного платья был измят, по бокам тоже были складки. Она вышла из комнаты, и мы услышали, как она спускается по лестнице.
– Ну так что мы будем делать, Кэт? – спросила Бэйба, вытягиваясь на кровати.
– Не знаю. Может быть, пойдём на исповедь? – Это было наше обычное занятие по вечерам в субботу.
– Исповедь. Да не будь же ты такой занудой, давай лучше погуляем в центре. Боже, это ли не счастье? – Она взболтнула в воздухе ногами и схватила в объятия лежавшую под покрывалом подушку.
– Натягивай на себя всё самое лучшее, что у тебя есть, – сказала она, – мы идём на танцы.
– Так сразу?
– Боже, да, так сразу. Так сразу, чтобы как-то позабыть три года этой монастырской тюрьмы.
– Но мы не знаем дороги туда. – На самом деле я просто отнюдь не горела желанием идти на танцы. Когда мне случалось танцевать дома, я всегда наступала парням на ноги и не могла так элегантно огибать углы, как это делала Бэйба. Сама Бэйба танцевала великолепно, крутилась и крутилась в танце, пока её щёки не разгорались, а волосы не взлетали в воздух.
– Спустись вниз и объяснись с фрау Баксомбургер на своём элегантном английском.
– Это не очень-то любезно, – сказала я, принимая мечтательное выражение лица. Выражение, которое больше всего любил мистер Джентльмен.
– Подумаешь, любезность. Пойди да и просто спроси её, не отвалится же у неё задница от одного твоего вопроса.
– Ш-ш-ш. – Я испугалась, что скрипач может услышать наш разговор, если перестанет играть.
– Спустись и спроси и прекрати шипеть.
Когда я спустилась вниз, Джоанна как раз ошпаривала кипятком тушку курицы, Когда тушка была совершенно мокрой, она начала ощипывать её. Я стояла в кухне и смотрела на неё, но она не слышала моё присутствие, потому что по радио передавали громкую музыку.
– Майн Готт! Да ты меня испугала! – наконец сказала она, заметив меня и поворачиваясь с курицей в руке. Я извинилась и спросила у неё, как пройти к центру города. Она рассказала мне, но её объяснения были так запутаны, что я поняла – нам придётся ещё не раз спрашивать дорогу у прохожих.
Когда я поднялась наверх, Бэйба уже заперлась в ванной, а без неё комната была угрюмой и пустой. За окном спускались сумерки. Дети ушли домой. Аллея была пустынной. На одной из железных пик ограды белел детский носовой платок. На всём пространстве города расстилались дома, кое-где перемежаемые шпилями церквей, многоквартирные жилые дома в десять – двенадцать этажей. Вдалеке неясно темнели коричневого цвета горы с облаками около вершин. На самом деле это были не настоящие горы, но холмы. Мягких очертаний холмы.