Деревенские девчонки
Шрифт:
– В кино не подают сока, – сказала Джоанна, и Бэйба едва не опрокинулась на спину, потому что в пароксизме смеха она ещё и закашлялась. С этих пор я стала замечать, что она много кашляет, и посоветовала ей обратить на это внимание.
Своим «не подают сока» Джоанна хотела сказать, что кино всего лишь пустая трата денег.
– Пойдём, Джоанна, – сказал Густав, нежно беря её под руку. У него были закатаны рукава рубашки, а пиджак висел на спинке его стула. Стоял тёплый вечер, солнце светило сквозь окно, его лучи словно растворялись в стоявшем на столе
– Хорошо, Густав, – сказала Джоанна. Она улыбнулась ему так, как, должно быть, улыбалась во время его жениховства в Вене. Она начала прибирать стол, не забывая предупреждать нас о хорошем, самом лучшем фарфоре.
– Девушки составят мне компанию для ночного клуба? – улыбаясь, спросил Герман.
– У девушек свидание, – ответила Бэйба. Она слегка кивнула мне головой, давая понять, что это правда. Её волосы были только что уложены в замысловатую прическу, чёрными волнами возвышавшуюся на её голове. Я разозлилась. Моя голова была в совершенном беспорядке.
– Ещё кому-нибудь пирога? – спросила Джоанна, укладывая пирог с корицей в специальную коробку.
– Мне, пожалуйста. – Я ещё не наелась.
– Майн Готт, ты же растолстеешь. – Она сделала жест рукой, обрисовывая в воздухе очертания большой полной женщины. Тем не менее она протянула мне тарелку с куском уже зачерствевшего кекса, очевидно, отложенного как чересчур маленький, чтобы подать его на стол. Я принялась за него.
Наверху у себя я сняла всю одежду и оглядела себя в полный рост в гардеробном зеркале. Совершенно точно, я начинала полнеть. Повернувшись к зеркалу боком, я взглянула на свои ягодицы. Они были приятно округлы и белы, как лепестки гераней на подоконнике у портнихи.
– Что такое рубенсовские формы? – спросила я Бэйбу. Она повернулась и взглянула на меня. В этот момент она была занята тем, что, сидя у столика, красила себе ногти.
– Ради Бога, задёргивай занавески, а то соседи напротив подумают, что тут живёт сексуальная маньячка, Я присела почти до самого пола, а Бэйба подошла к окну и задёрнула занавеси. Она взялась за занавеси очень осторожно, двумя пальцами, чтобы не смазать лак с ногтей. Её ногти были нежно-розового цвета, совсем как цвет неба, который она только что отсекла, задёрнув занавеси.
Я как раз держала в ладонях свои груди, пытаясь прикинуть их вес, и снова спросила:
– Так что такое рубенсовские формы, Бэйба?
– Понятия не имею. Должно быть, что-то сексуальное. А почему ты спрашиваешь?
– Один покупатель сказал мне, что у меня такие.
– Слушай, лучше бы ты приготовилась к сегодняшнему свиданию.
– А с кем?
– Двое богатеев. Моему принадлежит кондитерская фабрика, а твоему – чулочная. Так что бесплатные чулки нам обеспечены. Молодые, из ранних. Ты помнишь свои размеры? – И она сделала пальцами движение, словно пробежалась ими по клавишам рояля, чтобы лак скорее высох.
– Они хоть симпатичные? – спросила я.
Мы уже провели два отвратительных вечера с друзьями, которых нашла она. По вечерам, после её занятий, несколько девушек и она шли в отель
– Мне, наверное, не стоит идти, – поёжившись, сказала я.
– Это ещё почему?
– Да просто боюсь кошек.
– Слушай, Кэтлин, да ты просто несешь чушь. Нам в конце концов по восемнадцать лет, и мы имеем право жить. – Она закурила сигарету и яростно затянулась ею. Потом продолжала: – Мы должны хотеть жить. Пить джин. Раскатывать в машинах, обгоняя большие автомобили, жить в больших отелях. Посещать разные заведения. И не торчать в этих четырёх стенах, – она обвела наши оклеенные обоями стены. – Мы сидим здесь все вечера, убиваем время с Джоанной, вскакиваем, как маньяки, каждый раз, когда из гардероба вылетает моль, сыпем ДДТ во все щели, слушаем, как этот лунатик напротив играет на скрипке.
Она поддёрнула сползший рукав левой руки. Потом, выдохнувшись, села на диван. Это был самый длинный монолог, произнесённый ею.
– Но ведь мы хотим молодых людей. Романтику. Любовь и прочие вещи, – уныло сказала я, Я представила себе, что я стою под уличным фонарём под дождём, что мои волосы смоклись от дождя сосульками, мои губы ждут поцелуя. Поцелуя. И ничего больше. Дальше моё воображение не заходило. Я боялась этого. Мама всю свою жизнь так яростно не принимала всего, что было связано с плотской любовью. Но поцелуи были прекрасны. Его поцелуи. На моих губах, на моих веках, на моей шее, когда он приподнимал волну моих волос и целовал меня туда.
– У молодых людей нет этих чёртовых денег. По крайней мере у тех пижонов, с которыми мы встречались. Только запах бриллиантина. Прогулка по холмам вокруг Дублина, чашечка чая в сыром отельчике. А после чая в лес, и там влажные руки, шарящие у тебя под юбкой. Нет уж, сэр. Мы уже и так надышались свежим воздухом на всю жизнь. Теперь нам нужна сама жизнь. – Она выбросила руки к небу. Это был отчаянный и безрассудный жест. Потом она начала собираться.
Мы вымылись и тщательно посыпали все интимные места тальком.
– Возьми моего, – предложила Бэйба, но я настаивала:
– Нет, ты возьми моего.
Когда мы были счастливы, то делились друг с другом всякими вещами, но когда жизнь замирала и мы никуда не собирались, мы доходили даже до того, что прятали свои вещи друг от друга. Однажды она сказала мне:
– Не смей трогать мою пудру.
И я ответила на это:
– У нас, должно быть, завелось привидение, оно постоянно таскает мои духи.
Но она сделала вид, что не расслышала меня. Тем не менее мы никогда не одалживали друг другу ничего из одежды, но когда у одной из нас появлялось что-нибудь новенькое, другая начинала проявлять беспокойство.