День учителя

Изотчин Александр

— Ты так шутишь потому, что уверен: у меня нет любовника. Ты, видно, думаешь, что я и понравиться никому не могу, — в голосе жены Мирошкину послышались знакомые грозные нотки, предвещавшие скорую истерику.

— Вовсе нет, но ты же не говоришь, от кого эти деньги и на каких условиях. Вот я и пошутил… Неудачно.

— А ты почти угадал — деньги мне дал мужчина. Нет, он, конечно, не мой любовник. Я слишком порядочная и изменять мужу не собираюсь, даже когда он относится ко мне так, как ты.

— Так, как я? Да я влезаю ради тебя в долги…

— Ты это делаешь и ради себя! Ладно, я объясню. Эту тысячу мне дал Паша — мой хороший знакомый. Он ухаживал за мной до того, как я стала встречаться с тобой. Звал замуж.

— Ах, это он, значит, зарабатывает восемьсот долларов в месяц?

— Сейчас уже значительно больше.

— Вот как?! А чего же ты у него так мало взяла?!

— Ну как тебе объяснить? Он теперь женат, у них ребенок родился… Ему неудобно объяснять жене. Сколько мог, столько и дал. Тоже на год.

— Так он женился?! Упустила ты свое счастье. Приходится теперь жить с недостойным человеком. Что ж ты так промахнулась, Ирочка?

— Дура была. Теперь-то я знаю, что выходить замуж надо не за того, кого любишь, а за того, кто любит тебя…

Таким образом, у Мирошкиных

собралось почти пять тысяч долларов. Больше занимать было не у кого. Узнали, правда, что Слава продал машину, выручив две тысячи долларов, — кинулись к ним. Отказ. Друзья собираются вложить деньги в новый автомобиль! Ну, действительно, не оставаться же им без машины? Но все-таки, все-таки… Андрей Иванович был твердо убежден, что последние два нервных месяца уходившего 97-го года он вряд ли сможет когда-нибудь забыть! Хотя кто же тогда знал, что последние месяцы нового, 98-го, будут казаться намного страшнее?

Спасение все-таки пришло из Термополя, но в роли «бога из машины» выступила Ирина Алексеевна Завьялова, а не Шамиль Исаев. Бабушка отправилась к родителям одного из своих учеников, людям очень обеспеченным («Постоянно на Канарах отдыхают», — оценила степень их благополучия Ирина Алексеевна), и те легко дали ей в долг шесть тысяч долларов на три года и без всяких процентов. Мирошкин был потрясен — люди даже не взяли расписки, а ведь Завьяловой теперь за восемьдесят и не факт, что она протянет эти три года! Оказывается, есть еще хорошие люди. Даже среди богатых! Впрочем, это событие вовсе не изменило отношения Ирины Алексеевны к богатым людям вообще…

За деньгами предстояло ехать в Термополь, точнее лететь — везти такое богатство поездом было попросту страшно. Ирина взяла билет и отправилась во Внуково, Андрей проводил ее и оставил в аэропорту — лететь вдвоем было накладно. Как назло, погода оказалась нелетной, и, проведя в зале ожидания сутки, Мирошкина вернулась домой уставшая и, уже привычно, на нервах. И тогда Ирина Алексеевна выехала в Москву сама. На поезде. С деньгами. Что подвигло ее в столь почтенном возрасте отправиться в столицу и как решилась она оставить дедушку дома одного, оставалось только гадать. Боялась ли она держать шесть тысяч долларов дома? Беспокоилась ли о своем драгоценном сыне, как бы его не выписали из квартиры? Или ей хотелось посмотреть, как они тут все живут в Москве после случившегося? Как бы то ни было, старушка оказалась в столице, привезя на себе деньги, замотанные в какие-то тряпки и примотанные к ее телу длинным узким мешком, на самом дне которого лежали вожделенные зеленые бумажки. Пять тысяч бабушка отдала Ирине на квартиру, еще пятьсот отвезла сыну, «чтобы они там не голодали», а последние пятьсот также вручила внучке, наказав давать Петровичу понемногу, чтобы он сразу все не спустил. Проведя в столице три дня и вдоволь наплакавшись, наблюдая убожество, в котором теперь жила семья сына, бабушка отправилась восвояси. Оставленные Ириной Алексеевной для Завьяловых пятьсот долларов Ирина (правда, с их мрачного согласия) присовокупила к тем, которые предстояло отдать дяде Коле… Андрей с удовлетворением разложил на диване американские деньги с портретом одутловатого президента. Сто шесть бумажек! Из них только четыре принадлежали Мирошкиным месяц назад. Так много денег сразу ему никогда не приходилось держать в руках раньше. И наверное, не придется держать после. Он сложил их в пачку и попробовал ее на вес. Это настоящие деньги, не рубли. И этот миг он не забудет никогда. Ирина молча следила за происходящим, сидя на диване. И тут до Мирошкина вдруг дошло — штор на окнах у них до сих пор нет, листва на деревьях давно опала, и он, ярко освещенный люстрой, стоит посредине комнаты, помахивая толстой пачкой долларов на виду у жильцов из дома напротив. Андрей бросился к окну и начал внимательно всматриваться в окна. Нет, в тех окошках, из которых мог бы открываться вид на их комнату, было или темно, или никого не было видно. Слабое утешение! Он достал полиэтиленовый пакет, выключил свет, уложил в пакет деньги, а затем засунул их в спину большой пушистой белой обезьяны — мягкой игрушки, подаренной кем-то из друзей Ирки на свадьбу. Там для подобных вложений был вшит специальный мешочек, закрывавшийся на молнию. В спине обезьяны десять тысяч шестьсот долларов и пролежали до момента передачи денег дяде Коле. Периодически то Андрей Иванович, то Ирина подходили к игрушке и для успокоения щупали плотный сверток. Открывать молнию они не решались даже для того, чтобы доложить новые купюры, которые накопились за последующие месяцы, пока шли очередные препирательства с дядей. «Пусть лежат отдельно, — решил Андрей, — если залезут воры, они сначала найдут эти, отдельные, и, может быть, подумают, что больше ничего нет». Он тогда практически перестал ездить в библиотеку и архив — скорее, скорее домой, проверить, все ли на месте! Ирина приходила уставшая — много времени отнимал сбор документов для оформления сделки — половину квартиры дядя продавал ей. Всеми ее действиями руководил Толя, в одиночку она бы точно не справилась! Мирошкины совсем извелись от страха, документы, имевшие срочный характер, были давно готовы, а дядя Коля все не сдавался.

Причиной новых разногласий стала процедура передачи денег. Дядя хотел, чтобы деньги ему вручили сразу после подписания договора, а Ирина настаивала на том, чтобы Коростелев к тому времени еще и выписался из квартиры. Тот был не против, но к жене обещал прописаться только после получения денег. И опять дядя Коля обвинял Завьяловых и Мирошкиных в том, что они хотят его обмануть, правда, в милицию уже не бегал — как видно, опасался указывать милиционерам место хранения десяти тысяч долларов. Конечно, нервы он продолжал трепать, но и Андрей, и Ирина чувствовали себя теперь намного увереннее — ведь искомые деньги у них были. Истерики дяди Коли их больше не пугали — пусть себе бесится, старый идиот. Выход из заколдованного круга предложил Толя, как-то позвонивший и поинтересовавшийся, отчего они не приходят оформлять сделку, если у них есть и деньги, и все документы на руках? «Ну, это обычное дело, — не удивился он, узнав причину задержки, — Старый человек, всего боится… Хотя и странно… Вы ему предложите передать деньги через депозитарий. Это удобно: вы кладете деньги в сейф, он подписывает бумаги. После этого вы уже деньги забрать не можете, но и он их получит только после выписки». Идея понравилась и Андрею, и Ирине, и вообще всем, кому они о ней рассказывали, — всем, кроме дяди Коли. Он опять не соглашался, причем главным аргументом теперь было то, что так относиться друг к другу нельзя — «сейфы какие-то» — ведь они же родственники! То, что дядя Коля вспомнил об их родстве, казалось просто смешным,

Мирошкины были твердо убеждены, что день продажи дядей квартиры станет днем их последней встречи с кем-либо из Коростелевых.

Прошел Новый год, Мирошкины скромно отметили годовщину совместной жизни — праздник устраивать не было настроения, и не только из-за квартирного вопроса. Оба супруга чувствовали, что не получили от брака того, чего ждали. Ирина в самый день годовщины устроила очередную истерику, согласовывая с мужем список приглашенных друзей, опять пыталась выставить его из дому, а он не ушел сгоряча только потому, что в белой обезьяне лежала тысяча долларов, принадлежавшая его родителям. Ну, в самом деле, не оставлять же их этой? Не будь родительской тысячи, которую в тот момент неудобно было забрать, он бы ушел и не пропал — Мирошкин был в этом уверен — спокойно дописывал бы диссертацию, в меру работал, не имел долгов, а потом женился на дочери какого-нибудь генерала с квартирой и горя не знал. Что в Москве мало таких, как Костюк? И среди них разве не может оказаться той, которая клюнет на него так, как клюнула Завьялова? По прошествии со дня свадьбы года, твердо осев в Москве на улице Красного Маяка и кое-что подзабыв, Мирошкин теперь высоко оценивал свои шансы. Вот, казалось, если б не эта тысяча в обезьяне…

Потом они, конечно, помирились, хотя друзей так и не позвали, а после старого Нового года дядя Коля сдался и согласился на депозитарий. Заключение сделки и помещение денег в сейф назначили через месяц. Накануне старик Коростелев позвонил, как бы желая уточнить, «все ли остается в силе», и напоследок огорошил племянницу: «Только, Ирочка, я прошу вас с Андрюшей обратить внимание на то, что деньги я возьму, только если они все будут новыми стодолларовыми бумажками». Ирина в изнеможении повесила трубку — почти все деньги, привезенные бабушкой, были старые — с маленьким портретом президента. На другой день, выпотрошив обезьяну и взяв с собой все имевшиеся в доме доллары, они поехали на ВДНХ — там располагалась «Мариэль». Выйдя из метро, зашли в первый попавшийся крупный обменник и поменяли старые доллары на новые, заплатив приличные комиссионные. Затем, почти бегом, подошли к трамвайной остановке, все время оглядываясь, — Мирошкиным казалось, что от самого обменного пункта за ними кто-то следит. И в трамвае они ехали, напряженно всматриваясь в лица окружающих — не замышляют ли чего недоброго? Но обошлось.

В конторе их уже ждали Толя, делавший вид, что он не знаком с Мирошкиными, женщина-нотариус, которая, как предупредил Толя, также была «на их стороне» и, конечно, дядя Коля со своим сыном Сережей. И Толю, и Сережу Мирошкин видел впервые. С первым дела вела исключительно Ирина, Андрей лишь пару раз поговорил с ним по телефону, но именно таким он себе и представлял этого делягу — худощавый, лет тридцати, мелкий самоуверенный хищник. А вот Сережа его поразил. Зная о том, что дядя Коля не позволил сыну жениться на любимой женщине, Андрей представлял себе Коростелева-младшего романтичным молодым человеком, томившимся под игом идиота-отца и стервы-матери. Все это были иллюзии. Сережа был такой же огромный и жирный, как дядя Коля, мужик лет тридцати пяти, с «фирменными» коростелевскими мутными глазками, к тому же заплывшими жирными щеками. Разве с такой внешностью можно испытывать хоть какие-то сильные чувства? Мирошкин понял, что и он, в свою очередь, не понравился Сергею, — тот его демонстративно, все время, пока они были в «Мариэле», игнорировал, а когда Андрей пытался «подавать голос», рассматривал с брезгливым удивлением, как бы спрашивая: «А ты кто такой?» Коростелевы вообще предпочитали общаться исключительно с Толей. «Сотрудник фирмы» у них отрицательных эмоций не вызывал, хотя странно — они ведь могли предположить, что Ирина привела их именно сюда не случайно.

Толя попросил документы. Одна из справок, представленных Ириной, не годилась — оказалась просроченной. «Не страшно, — успокоила стороны нотариус. — Можно и без нее подписывать. А справку Ирина Валерьевна потом довезет. Деньги при вас?» Ирина достала из сумки тугой сверток. Коростелевы согласились, что отсутствие одной справки несущественно. Более всего их волновали деньги. «Мы хотели бы взглянуть», — голос у Сергея был выше, чем у его отца, и довольно противный. Ирина сняла с пакета резинки, развернула и выложила десять тысяч долларов новыми банкнотами. Сергей сел за стол и пододвинул к себе пачку. Для начала он пересчитал деньги — быстро-быстро, как будто всю жизнь только этим и занимался, даже не подумаешь, что он специалист по компьютерам. После этого всмотрелся в каждую купюру, поднимая ее к свету. «Может быть, у нас проверим», — предложил Толя. Сергей отрицательно покачал головой. Он положил стопку денег перед собой и начал производить действия, непонятные окружающим. Коростелев-младший брал каждую купюру, тер ее пальцами, при этом безотрывно на нее глядя, отклонял от себя, затем наклонял то вправо, то влево. На второй тысяче Толя не выдержал: «А что вы делаете?» Сергей дружелюбно посмотрел на него — Анатолий определенно был ему симпатичен — и пояснил: «Проверяю деньги, не фальшивые ли, а то от Завьяловых всего можно ожидать. У настоящих долларов бумага особая на ощупь, а глаза президента, как бы ты бумажку ни вертел, всегда смотрят в твои глаза». Процедура продолжалась. Рядом с первой пачкой потихоньку начала расти вторая — проверенная. Толя растерянно улыбнулся и посмотрел на Ирину. Та ответила ему презрительно-недоуменной улыбкой и пожала плечами. Но вот Сергей отложил отдельно одну стодолларовую банкноту, вторую… К концу проверки в третьей, тонкой пачке уже было не менее десяти бумажек — Андрей считал, получилось десять, но про себя он определил именно так: «не менее десяти». В голове пронеслось: «Тысячу долларов забраковал. Что же это? Неужели в банке нам всучили?» Но это был еще не конец. Закончив игру с долларами в гляделки, Сергей вновь положил перед собой те, «сомнительные» деньги. Теперь на столе появились лупа, перочинный ножик и ластик — Сергей всмотрелся в верхнюю бумажку из тонкой пачки через лупу, потер ее ластиком, еще раз вгляделся в лицо Франклина и… положил сто долларов к проверенным. Взял вторую бумажку. Ее он уже не только потер ластиком, но и поскреб ножичком. И она прошла проверку. Коростелев потянулся за третьей… Больше всего сомнений у него вызвала шестая бумажка. Ее он не только тер и скреб, каждый раз всматриваясь в лупу, но еще и мял и ковырял ножиком на сгибе. Андрей посмотрел на жену. Ирина, страшно бледная, как загипнотизированная смотрела на руки двоюродного брата. Ее губы что-то беззвучно шептали. «Молится, — понял Андрей Иванович, — хотела еще и в церковь сходить, я отговорил — за этим в церковь ходить неудобно — теперь, если что, виноват буду». Но обошлось — все сто бумажек наконец оказались в одной пачке. Сергей в изнеможении откинулся на стул — по его толстым щекам тек пот, был мокрым и затылок. Деньги можно было нести в хранилище.