День учителя

Изотчин Александр

Если фигура Ирины Алексеевны после прочитанного письма стала более-менее понятна, то Петр Николаевич продолжал вызывать у Мирошкина вопросы. Андрей знал, что старик Завьялов достойно воевал — учитель-историк Петр Николаевич любил рассказывать о войне, считая необходимым донести до нынешего поколения как можно больше информации о ней. При этом каждый рассказ вызывал у ветерана сильное душевное волнение, на глазах появлялись слезы, казалось, о войне он думал непрестанно и каждую ночь видел ее во сне. Его было интересно послушать — рассказывал ли дедушка о боях в Сталинграде (в этих рассказах неизменно присутствовал культ Чуйкова, которого Петр Николаевич считал самым интересным полководцем времен войны еще и потому, что командующий ругался матом значительно реже, чем все прочие, — об этом служивший при штабе армии Завьялов был великолепно осведомлен), или о страшной своими потерями на исходе войны Берлинской операции (более всего Завьялова тогда поразила тишина, вдруг установившаяся в городе после капитуляции немцев). Мирошкин осознавал — повествования старика действительно что-то меняют в его восприятии прошлого. Андрей вдруг понял, как мало знает о той страшной войне, — в школе ее изучение выпало на последние классы, когда устаревшие учебники истории уже не рекомендовались ученикам к прочтению, а в изложении Кураша война почти затерялась среди ужасов сталинских репрессий, материалы о которых Александр Владленович черпал из периодической печати. В пособии для поступающих в вузы ход боевых действий был изложен схематично. Избежал Мирошкин внимательного изучения Великой Отечественной и в студенческие годы — на семинарах по «совку» практиковалась система докладов, нудные «военные»

вопросы достались другим, а в том, что они говорили, было слишком мало информации, берущей за живое… В общем, до встречи с дедушкой жены Андрей очень скептически относился к полузабытым со времен детства рассказам о массовом героизме советских граждан в годы войны, в глубине души считая, что «мы немцев трупами закидали». И не то чтобы поездка в Термополь заставила его кардинально изменить взгляды на войну — нет, конечно — но она подтолкнула к размышлениям, в ходе которых, хотя и не скоро, Андрей мог эти взгляды скорректировать.

Слушая Завьялова, Мирошкин смотрел на фотографию Петра Николаевича в парадном пиджаке, увешанном орденами и медалями, висевшую на стене комнаты, и недоумевал: как мог боевой офицер превратиться в этого испуганного изнеженного старика, полностью подпавшего под власть своей жены? Как мог у этого заслуженного человека вырасти такой сын? Андрею даже припомнилось, как на одном из семинаров по истории XX века Саня Куприянов выступил в том смысле, что в крушении СССР виновато послевоенное поколение. «Их отцы и матери, — вещал Куприянов, — военное и довоенное поколения — поголодавшие, повоевавшие, создавшие ценой огромных усилий великое государство, — они очень хотели, чтобы их дети жили лучше, чем они. «Главное, сынок или доченька, чтобы войны не было, — учили фронтовики своих отпрысков, — пусть у тебя будет все». В результате они воспитали поколение эгоистов — поколение наших родителей, думавших только о комфортной жизни, джинсах и колбасе и не только не сумевших сохранить то, что им досталось от отцов, более того — сознательно все разваливших». Пафос давнишнего куприяновского спича был и тогда, и позднее чужд Мирошкину, но все-таки кое-какие мысли теперь, в Термополе, показались Андрею верными. По крайней мере в отношении Петровича…

Разнообразие в повседневную жизнь пожилой четы вносили лишь ученики Ирины Алексеевны, появлявшиеся в квартире два раза в неделю, и посылки, раз в несколько месяцев поступавшие на их адрес от загадочной фирмы, носившей название «Дифферент-букс». Учеников бабушка продолжала принимать, по-прежнему испытывая неуемную тягу к преподаванию английского языка. Плюс к тому занятия давали деньги. Занимались у нее дети, брала она немного, желающие всегда находились. На время занятий, начинавшихся часов в одиннадцать утра, Мирошкины уходили гулять, а Петр Николаевич перемещался в «комнату сына». После ухода ученика Ирина Алексеевна обычно жаловалась, что сил у нее уже нет, во время урока она чуть было не уснула и т. д., но занятий не бросала. Наверное, старики на свои пенсии и заработки бабушки могли бы вполне достойно жить, если бы не постоянное беспокойство о далеком и обожаемом сыне. Как понял Мирошкин, львиную долю своих доходов термопольские Завьяловы отправляли в Москву — Валерию Петровичу. И это не было практикой лишь последнего времени — так было даже во времена, когда их сын работал в ЦК. И он принимал это как само собой разумеющееся. Этим и объяснялась скудость жизни в квартире на проспекте Маркса, то, что здесь в ванной вместо вешалок для одежды были прибиты катушки от ниток.

Появление в жизни стариков «Дифферент-букс» тоже было связано с желанием Ирины Алексеевны помочь сыну. Фирма выпускала книги и рассылала списки изданий с предложением подписаться на их получение. Подписавшимся сулили, что они будут внесены в некие списки и примут участие в итоговом розыгрыше, победитель которого получит сто миллионов рублей (неденоминированных). Странное для новой российской жизни соединение книг и миллионов толкнуло Завьяловых принять участие в розыгрыше, и вот уже несколько лет они регулярно получали красивые конверты со списками книг, аккуратно высылали деньги, получали, бесспорно, красивые, но абсолютно ненужные им фолианты по астрономическим ценам, указанным в каталоге, а следом за книгами приходили извещения о том, что они прошли в новый тур розыгрыша, а вот для продолжения игры необходимо еще чего-нибудь купить, и в почтовом ящике вновь возникал пухлый конверт со списком литературы. Уговоры Ирины прекратить тратить последние деньги на участие в этой пирамиде на стариков не действовали. Они ясно видели, как в один прекрасный день получат вожделенные миллионы и сын сможет наконец поправить свои дела.

Осуждая потребительское отношение Петровича к родителям, Мирошкины в то же время не стали возражать против того, что они сами будут жить здесь за счет стариков. Лишь фрукты к столу Ирина покупала сама — они были здесь в два раза дешевле сравнительно с Москвой. В общем, молодожены неплохо проводили время — гуляли по городу, осмотрели остатки крепостных укреплений, возведенных основателями города (горсткой казаков, сосланных сюда с семьями за участие в пугачевском бунте, и охранявшими их солдатами), сфотографировались у памятника Лермонтову, обошли все местные музеи, несколько раз посетили парк аттракционов, опробовав ржавые карусели и один раз поднявшись на старое, еле-еле крутившееся колесо обозрения. Нищета и убожество жизни казались в Термополе более приметными, чем в Москве. Пару раз сходили на пруды, где купались и сильно обгорели. Погода была неровной — солнце несколько раз сменяли обильные ливни, мало влиявшие на обычную здесь жару. Тяжелым временем оказались ночи — спать с закрытыми окнами было невозможно из-за духоты, а открывая окна, Мирошкины попадали в распоряжение туч комаров, которые кусали злее, чем московские. Зато активизировалась сексуальная жизнь — от нечего делать Мирошкин довел количество «раз» до трех в сутки. На него, вероятно, повлияли местные красотки, встречавшиеся на улицах, — до Термополя докатилась мода на прогулки по городу без нижнего белья. Так, наверно, можно было еще и сэкономить на одежде. Южный климат, фрукты и близость к земле, как видно, способствовали обилию здесь дев, обладавших внушительными размерами сисек, призывно покачивавшихся под легкими летними платьями и футболками. Впрочем, вполне возможно, что это на самого Мирошкина влияли жара, фрукты и ничегонеделание — он стал более возбудимым. Любовным утехам молодожены предавались на полу — диван невыносимо скрипел, — зажатые на узком пространстве между фортепиано, диваном, письменным столом и дверью. Андрей думал о девках, мысли Ирины были также далеки.

Все это время независимо от того, чем они занимались, Ирина искала встречи с Шамилем, вспоминая о нем беспрестанно. Мирошкина звонила ему домой — трубку не снимали, выбирала маршруты движения, поближе к дому, в котором тот жил, но дозвонилась до чеченца лишь за два дня до отъезда в Москву, когда ситуация казалась безнадежной. Выяснив, «как дела», она предложила встретиться и поговорить. Шамиль согласился — завтра в кафе-мороженом на улице Дзержинского. Все время, пока шел этот ничего не значащий диалог, бабушка с напряжением смотрела в лицо Ирины и нервно сжимала руками край стола, дедушка привычно смотрел в сторону книг, но было заметно — он тоже нервничает и слушает особенно внимательно. Да и сам Мирошкин застыл в дверях комнаты, боясь сделать лишнее движение или издать какой-то звук — Ирине нельзя было мешать. «Ты пойдешь со мной?» — спросила жена, повесив трубку. Андрей кивнул: «Конечно». И тут же задумался о том, насколько безопасна эта встреча, — все-таки чеченцы!

Его отношение к событиям в Чечне вообще можно было назвать безразличным. В отличие от Куприянова, с началом войны на Кавказе сразу ставшего на позиции «государственной целостности России», Мирошкин считал, что чеченцев «можно отпустить», а потому в дискуссиях, периодически вспыхивавших на семинарах по политологии, поддерживал Ходзицкого. Но в отличие от последнего был абсолютно безразличен к числу убитых «мирных» чеченцев. Поначалу он внимательно смотрел по телевизору сюжеты о происходивших далеко от Москвы боях, вполне соглашаясь с журналистами в оценках событий. Мирошкин даже усвоил фамилии лидеров сепаратистов, названия каких-то городов и аулов и мог авторитетно рассуждать, оценивая теленовости. Затем интерес его начал падать, хотя чеченцы и старались изо всех сил притащить Андрея к телеэкрану, устраивая то Буденновск, то Первомайский. Андрея неожиданно возмутил уход наших войск из Чечни после известных хасавюртовских

соглашений. Это было унизительно. Но с другой стороны, Мирошкин остался доволен собой как историком — он же с самого начала был за то, чтобы чеченцев «отпустили». И стоило столько времени копья ломать?! Правда, оказавшись в Термополе, он начал понимать — все не так просто, и предоставив независимость Чечне, Россия не может надеяться на то, что дикие бородатые люди с автоматами, которых в течение нескольких лет показывали в новостях, постараются совершенно изолироваться от русских, как, например, латыши. Такая независимость чеченцам была вовсе не нужна. А тут еще появились слухи, ходившие по Термополю летом 97-го, — о новой большой войне на Кавказе и окончательном развале России, на этот раз из-за осетино-ингушского конфликта. Город был повсеместно оклеен листовками РНЕ, зовущими к борьбе с засильем кавказцев…

В общем, Мирошкин считал, что у него есть повод опасаться встречи с Шамилем. Тем более что тот только-только из психушки. Вглядываясь в напряженное лицо Ирины и горящие надеждой глаза бабушки, Андрей еще более ненавидел Петровича: «Сволочь какая, втянул всех, а теперь иди из-за него к чеченцам. Сам бы приезжал и договаривался… А эта старая дура готова положить на плаху головы и внучки, и мою, лишь бы у ее сыночка все было хорошо». Мирошкин почему-то думал, что деньги, которые Шамиль отдаст Ирине на выкуп доли Коростелева в квартире на Красного Маяка, принесут выгоду не ему, Мирошкину, который там собирался жить, а тестю…

Шамиль Исаев был вовсе не похож на чеченцев в телевизоре — светлорыжий, гладко выбритый, высокий, в белой рубашке и темных шерстяных брюках от костюма (ох, уж эти привыкшие к местному климату южане!). Наверное, если бы Андрей не знал, кто перед ними сидит в кафе «Минутка» и пьет кофе, он никогда бы не догадался, что это чеченец, — так Исаев был похож на русского. Не походил он и на сумасшедшего. На вид их собеседнику могло быть и тридцать, и сорок лет — точнее определить не получалось. Чеченец с чувством пожал Андрею руку, поздравил со свадьбой и тут же сообщил, что они коллеги — он заканчивал истфак Термопольского пединститута. Вновь начались разговоры про «как дела». Из всего их общения с Шамилем, продолжавшегося около часа, Андрею запомнилось только повествование чеченца о его жизни — остальное время заняли никому не нужные рассказ о свадьбе Мирошкиных и обсуждение деталей научных изысканий Андрея — обе стороны все это время думали о другом, и каждая оттягивала разговор об этом «другом», хотя и по разным причинам — Мирошкины из страха перед Исаевым, а тот, наверное, потому, что разговор на тему завьяловских денег был ему неприятен. Кто навел беседу на рассказ о Чечне — Ирина или сам Шамиль, — Мирошкин не заметил, но все рассказанное Исаевым почему-то запомнил. Наверное, потому, что в то время еще оставался ученым, историком.

«Я только вернулся из Грозного. Отца навещал. Плохие там дела, — сказав это, Шамиль улыбнулся, как бы давая понять, что ему не очень удобно жаловаться, но иначе не скажешь — как федералы ушли, совсем жить стало невозможно. Особенно отморозки Бараева донимают — сплошные проверки на дорогах, документы требуют. Если видят в паспорте у человека фотографию, где на пиджаке есть значок о высшем образовании, тут же начинается: «У вас высшее образование? А не занимали ли вы при СССР руководящего положения?» А если занимал, значит, есть чем поживиться. И все под видом борьбы за независимость против русских. Обирают, людей крадут. Думаю отца вывозить сюда». Шамиль помолчал, отхлебнул кофе и продолжал: «Никогда не думал, что придется бросать наш дом в Грозном. Сколько сил потрачено на него, сколько денег! Когда мы жили в Казахстане, только и разговоров было о возвращении». Он повернулся к Мирошкину, как бы поясняя для него лично: «Деда с семьей при Сталине туда выслали. Дед в степи так и замерз. Отец остался совсем мальчик, жили там до 70-х годов. Я в Казахстане родился. Отец, конечно, власть ругал, обижался, и было за что. Как стало возможным, мы с ним в Грозный поехали. Раз, другой съездили на разведку — вроде бы ехать незачем. Пришли в свой старый дом, но там, ясное дело, другие люди живут. Осетины. К ним претензий, конечно, никаких не было — это уж шестые жильцы были после нашей высылки… (Отхлебнул из чашки.) Все равно поехали. Купили домик в частном секторе и начали его перестраивать — в общем, заново построили, с хорошим подвалом. Как знали, что может пригодиться… Отец стал директором продуктового магазина. Все вроде бы наладилось. Даже и обиды как будто старые отступили — отец реже вспоминал. Ну, конечно, не все хорошо было тогда. Вот я, например, почему поехал учиться в Термополь? Потому что в Грозном в университет было не прорваться — слишком большие взятки пришлось бы платить. Там ректор был тогда… Не помню фамилии… Еврей какой-то. Очень богатый. Его, кстати, потом первым украли. Тогда вся республика об этом говорила — дело громкое вышло. Потому что первое похищение человека за деньги. Родственники его деньги собрали, но похитители, как видно, не опытные еще, деньги взять не решились, а этого убили… Да, в общем, в Грозном поступить вряд ли бы удалось — у отца денег не хватало, нас все-таки три брата, я старший, всем надо. У меня еще и две сестры росло. Это вообще разорение сплошное. Вот меня общие знакомые привезли в Термополь к Петру Николаевичу и Ирине Алексеевне, они меня к экзаменам и приготовили. Совершенно бесплатно, да. Я и потом у Ирины Алексеевны английским занимался… (Поковырял ложечкой в мороженом.) Младшему брату повезло — он уже при перестройке поступал. Тогда после убийства ректора большой шум в газетах поднялся — обо всем писать начали. Видно, властям совсем уже ехать дальше некуда было. Поэтому, чтобы хоть как-то людей успокоить, возле университета в Грозном поставили мониторы, чтобы всякий мог подойти и попытаться сдать экзамен. Народу набралось вокруг, все стоят — смотрят. Вот мой брат взял и подошел к экрану и ответил на все вопросы. На другой день опять пришел — другой экзамен сдавать… Так и поступил. А что этим было делать? Кругом люди, шумят, подбадривают. В конце 70-х, когда я поступал, такое немыслимо было. Мы так радовались, что брат останется в Грозном жить. Дома все-таки. Это потом все поменялось… (Помолчал) В 88-м в Гудермесе собирались начать строить завод — удобрения делать. Огромный тогда митинг в Грозном собрался — тысяч пятьдесят пришло протестовать. Так необычно было. И все выступления с одним смыслом: «Центр хочет травить чеченцев химией». Все лето митинговали — Народный фронт организовывал. Ну и дальше уже митинги и не прекращались, только по другим поводам, но с тем же смыслом — против Москвы. Мы, правда, с братьями никуда не ходили — я тогда уже между Термополем и Грозным жил, жениться собирался, да и братьям не до того было — у отца какие-то попытались магазин отобрать, купили его у властей за взятки, мы не знали, что делать. Отец со мной тогда поехал к Петру Николаевичу — образованный человек, сын в ЦК работает. Он нас в Москву к сыну отправил, мы у вас на Ленинском проспекте несколько дней жили, помнишь, Ирочка? Валерий отца к юристу отвел хорошему, тот посоветовал обратиться в органы местного самоуправления и заключить договор об открытии в том же здании магазина с тем же направлением торговли, но под другим названием. Ловко тогда у нас все прошло — отстояли магазин. Если бы не отстояли — не знаю, как и выжили бы они в Грозном, когда все рухнуло… (Съел ложечку мороженого.) Как Дудаев к власти пришел, плохо стало — только на пропитание и зарабатывали. Русские уезжать начали. Кто поумнее, сразу уехал, как только митинги в Грозном начались. Они успели дома продать. Потом уже просто бросали, бежали. На их место всякая «деревня» понаехала. С гор спустились. Я как-то приехал, прошелся по городу, поразился — какие рожи! Я таких за все годы жизни в Чечне не видывал. Уровень культуры сразу упал. И митинги, митинги, митинги! И эти горные козлы на них едут и едут. А потом ходят по городу и высматривают дома, где еще русские живут. У нас соседка была — русская, пришли к ней двое, стали домом интересоваться. Отец сразу все понял, вышел с братьями. «Мы, — говорит, — уже дом у нее купили, она просто еще уехать не успела, уходите». Те ушли. Так она и осталась жить. Ее потом, уже в войну, убили свои — русские солдаты — по ошибке, что ли, или когда дом грабили, не знаю… (Помолчал, задумавшись.) Да! И как митинги в Грозном начались — сразу начались грабежи. Все магазины были разграблены. Нам повезло. Ведь сторожу платить нечего было — я же говорю: отец с братьями только на пропитание зарабатывали. Люди приходили, рассказывали о том, что в городе случилось, спрашивали, есть ли у вас сторож, не хотим ли мы нанять кого. Отец отвечал: сторож есть, но он глухой и малость сумасшедший, не выходит на улицу совсем, но сдуру может выстрелить. Уходили. Потом выяснилось, что разграблены были как раз те магазины, в которых сторожа были. Они и грабили. А у нас обошлось…»