День проклятья
Шрифт:
– Н-не знаю. Дайте подумать.
– Думайте. Мне казалось, что эти вертушки оснащены на все случаи жизни.
Лиз собиралась с мыслями.
– По-моему, это чрезвычайное происшествие. Командование не предполагало хоронить вертолеты в сахарной вате и отдавать их на съедение насекомым. – Она разозлилась, и это хороший признак. – Очевидно, нам предоставлена возможность исследовать нештатную ситуацию.
– Что? – воскликнул я. – Какая еще возможность? Что мы можем сделать?
Лиз, нахмурившись, уставилась вниз. Потом
Затем она отрывисто бросила:
– Пенобетон. – И прикинула на глаз расстояние. – Надо перенести Дьюка.
– Какой пенобетон?
– Если вы где-то потерпели аварию – особенно в холодных районах – и вынуждены соорудить укрытие, то надуваете большой баллон и опрыскиваете его пенобетоном.
Через полчаса он застывает, и вам остается только прорезать дверь и забраться внутрь этой жилой тыквы. Мы пользовались такими временными жилищами в Пакистане. Перенесите Дьюка подальше в хвост. Он лежит как раз над тем отсеком, который мне нужен.
Дьюк застонал, когда я передвигал его, но не проснулся. Компьютер предложил ввести ему еще одну дозу глюкозы, что я и сделал.
Розовый отсвет в хвосте вертушки стал ярче – вставало солнце, светлое пятно на кипящем розовом фоне. Мне показалось, что я чувствую его тепло.
Слой пудры на плексигласовой полусфере фонаря стал заметно тоньше там, где копошились прожорливые насекомые. Розовый пух был почти прозрачным, так что роящиеся в нем личинки выглядели беспрестанно снующими темными точками. Хотел бы я знать, что это за существа.
Но совершенно не нужно, чтобы этим вопросом задался Дьюк, когда проснется и увидит их. Поэтому я задернул шторки.
Лиз возилась с пенобетоном. На меня она не обращала внимания, и я воспользовался моментом, чтобы попросить прощения у Дьюка. Я достал из санитарной сумки влажное полотенце и начал протирать ему лицо.
– Я виноват, Дьюк, – шептал я, стирая грязь со лба. – Я вывезу тебя отсюда, обещаю.
– Маккарти… – пробормотал Дьюк. – Да, Дьюк?
– Заткнись.
– Хорошо, Дьюк!
Но он уже снова погрузился в сон. Ерунда! Он будет жить, теперь я знал это наверняка.
– Дьюку стало лучше! – поспешил я порадовать Лиз.
– Откуда вам известно?
– Он велел мне заткнуться. Лиз улыбнулась:
– Хороший совет. Вот… – Она сунула мне в руки канистру. – Уязвимые места находятся под палубой, там, где мы проломили днище. Освобождайте все грузовые отсеки и заливайте их пенобетоном. Для этого нужно опустить раструб вниз и нажать на клапан.
– Он не парит?
– Нет, обычный пеностирол, абсолютно безвредный. Вы возьмете на себя салон, а я нижние отсеки. Нужно вскрыть палубу и залезть в носовой рулевой отсек. Если насекомые попадут туда, то они могут проникнуть в са– лон через отверстия для проводки и систему гидравлики.
– Тогда справитесь. – Лиз заглянула мне через плечо и понизила голос: – Особое внимание обратите на хвост. Может быть, следует сделать большой герметичный кокон.
Я проследил за ее взглядом. Речь шла о Дьюке. Он ведь совсем беспомощен.
– Вопросы есть? – Нет.
– Тогда за работу. – Э…
Она остановилась.
– Что еще?
– Я просто подумал, полковник… Она терпеливо ждала продолжения.
– … А если эти личинки жрут и пенобетон?
– Отставить думать! – приказала она. – Когда-нибудь мое терпение лопнет.
В. Как хторране называют автомобиль с пьяными пассажирами?
О. Банка маринованных огурчиков.
21 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ – ТЯЖКОЕ ИСПЫТАНИЕ
Энтропия во Вселенной остается постоянной – когда не увеличивается.
Работа отняла у нас почти все утро. Лиз ненадолго отвлеклась, чтобы связаться с Оклендом и передать им абракадабру, которую выдавал медицинский компьютер, а затем снова принялась за дело. Она вскрыла пол, залила отсеки пеностиролом, закрыла их снова.
Я залил боковые грузовые камеры и занялся швами внутренней обшивки. Лиз стала мне помогать. Мы настроили разбрызгиватели на самую тонкую струю и опрыскали каждый уголок, каждую трещинку, каждый шов и каждую перемычку внутри корабля.
Под конец внутренность вертушки напоминала свадебный торт.
Тем временем солнце поднялось уже высоко. Вертолет стал нагреваться. Если само светило лишь смутно проглядывало сквозь перину бледно-розовой пудры, то тепло его ощущалось прилично. Я почувствовал себя в ловушке.
Тело болело еще сильнее. Легкие горели как в огне. Я держал под рукой кислородную маску и часто прикладывался к ней. Это как будто помогало. Чутьчуть.
Кожа у меня покраснела и чесалась. Должно быть, разыгралась аллергия. Я покрылся сыпью. Ощущение было такое, словно меня посадили в мешок с шерстью ангорской кошки. Я непрерывно чесался, размазывая пот, грязь, какой-то пух.
Я попытался сосредоточиться. Переднее стекло сверкало ярко-розовыми отблесками.
На нем, переливаясь, мерцали миллионы крошечных телец. Они ползали по всей поверхности, но больше всего – внизу, где еще лежал кучками розовый пух. Меня тошнило от одного только вида насекомых. Пришла мысль о горячей ванне с сотней маленьких пульсирующих струек водного массажа. Поделиться этой мыслью с полковником Тирелли я не Решился.
– Бр-р! – с отвращением сказала она. – Не могу видеть их. Кстати, вы не знаете, что это такое?