День отца

Лабрус Елена

— Слава! — кинулся я за ней следом. — Слава!

Выбежал на улицу как был, босиком, в халате нараспашку.

— Стой! Да подожди ты! — остановил её у машины.

— Рим, — развернулась она и покачала головой. — Ничего не надо объяснять. Всё в порядке. Я всё равно приезжала только поблагодарить.

— Неправда, — покачал я головой, не желая сдаваться.

Да, уже соскользнул с отвесной скалы, но ещё цеплялся ногтями. Падал, летел вниз, зная, что без страховки и всё равно разобьюсь, но ещё боролся, ещё глупо надеялся на чудо.

— Правда, Рим. Иначе я бы приехала

сама, — показала Славка на машину. — Или на такси. А меня привёз водитель. Я не собиралась задерживаться.

Водитель и правда стоял возле машины. А я стоял как дурак и не знал, что сказать.

Спорить — глупо, доказывать что-то — бесполезно, оправдываться — смешно.

Но не сдавать и позориться до конца — видимо, был мой основополагающий жизненный принцип.

— Она привезла свидетельство о разводе. А я нечаянно облился наливкой — резко развернулся и выбил бутылку у неё из рук. Ей тоже досталось, пришлось застирывать одежду, — сказал я как есть.

Надо это Славе или нет — неважно. Это правда. Как бы нелепо она ни звучала, каким бы тошнотворным оправданием не выглядела — правда.

— Так ты, значит, свободен? — удивилась Славка.

Я развёл руками:

— Видимо, да.

— Поздравляю!

— Спасибо! — пожал плечами.

— Это тебе спасибо. За всё. Ну, мне пора, — кивнула Славка. — Спасибо ещё раз!

— Всегда пожалуйста! — натянул я на лицо улыбку. — Обращайся, если вдруг ещё будут какие проблемы. С памятью там или электрическими приборами. Рим Азаров, всегда к вашим услугам, — нарочито расшаркался я, намотав на руку полу халата.

Вышло совсем не смешно. Язвительно, отчаянно, горько. Но гордо.

— Обязательно, — улыбнулась Славка так же натянуто.

Водитель открыл дверь.

«А мы ведь так и не поговорили», — подумал я, когда машина тронулась с места…

И побрёл к себе в распахнутом халате, даже не замечая этого, едва волоча ноги, словно шёл с места казни, где потерял всех своих близких людей, и я был в этом виноват.

— На выход, — распахнул дверь.

И молча держал открытой, пока Полина не убралась прочь.

А когда она наконец ушла, съехал по стене на пол и обнял Командора.

— Вот и всё, Собакин, — зарылся я лицом в шерсть. — Вот теперь точно всё.

ключ окончательно развёлся

устав для гайки быть плечом

и наконец то жизнь забила

ключом

Глава 29

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция…

Я проводил глазами перрон. Спустился пониже на сиденье и вытянул ноги в проход.

Потревоженный Командор подвинулся и снова положил морду на лапы.

Третью неделю мы с ним катались по кольцевой ветке электрички.

Бездумно. Безрезультатно. И бездарно.

— Без… без… без… — сказал Мент. — Слова, у которых нет значения без этой отнимающей приставки. И этим они сильны, как и ты со своими потерями, Рим. Нет слов думно, дарно и результатно.

Но зато есть безумие, бездушность, безбрежность. Именно в невозможности других вариантов их красота и совершенство. Их законченность. И трагичность. Только это «без», его обделённость, отнятость, отчуждённость и придаёт им смысл. Убери «бес» и не вернёшь бесцельному — цель, а бессмысленному — смысл. Оно не станет «целостным» или «осмысленным», оно станет куцым, как обрубленный хвост, недословом. И всё.

Я его понял: не надо пытаться исправить то, что не нуждается в исправлении, надо принять как есть. Безропотно. И двигаться дальше.

Пусть даже бесцельно, беспричинно и бестолково.

А ещё Мент сказал: пока лёд не сойдёт, возобновлять поисковые работы нельзя.

По его мнению, если девочки живы, то их держат где-то в лесу, в отдалённом месте. И место отделено, прежде всего, водной преградой.

— То есть добраться можно или по льду, когда река замёрзнет. Или на лодке, когда растает. А сейчас межсезонье, — ткнул он в голубую ленту на карте, одну из рек, в том районе, что оперативники сочли наиболее перспективным для поиска.

Думать так было несколько причин. Прежде всего даты, когда исчезали девчонки. Март, октябрь и снова март. Каждый раз на следующий день, случайно ли нарочно, выпадал снег, что сильно усложняло поиски и буквально заметало следы. И даты, а точнее, месяца такие, в которые было самое время пополнить запасы перед сменой сезона и затаиться, пока лёд не встанет или наоборот, не сойдёт от истоков до устьев.

А шанс найти девочек живыми дала Стешка. Её мама пропала в марте, на третьем месяце беременности. Стефанию нашли в сентябре. То есть полгода она росла и благополучно родилась, а значит, есть вероятность, что и других девочек не убили.

Были и у Годунова, и у профайлера, что занимался составлением психологического портрета похитителя, и другие причины так думать. Но раз возможности ни выбраться, ни позвать на помощь у девочек нет, раз смена сезона и погода имеют значение, значит, место, где их держат, безлюдное, находится далеко, случайно не забредёшь и добираться туда сложно.

Здесь можно было снова постучать пальцем по «водной преграде», как подтверждение этих выводов, но в электричке я на карту не смотрел.

Я смотрел на входящих-выходящих пассажиров, терпеливо показывал билеты каждому проходящему контролёру, прислушивался к разговорам, пялился в окно.

Зачем я катаюсь в этой электричке? Что надеюсь найти или забыть?

Если бы я знал.

Но в пути, в той иллюзии пути, что давала кольцевая линия, жизнь не казалась бессмысленной. Она и «смысленной» не была, Мент прав: что потеряно, то потеряно. Но в бесконечном движении по Кольцевой я находил если не исцеление, то подобие утешения.