Дэн-оборванец
Шрифт:
Дань, как же мне тебя не хватает. Ты б приехал скорей, дал бы мне в рожу, вставил бы на место мозги.
Нарисован маленький глиняный горшочек.
Мозги. Каша. Да какие у тебя, приятель, мозги. Посмотри на себя, ты ж в хлам, срам и солому.
Просишь Даньку приехать. Как будто тебе поможет пара затрещин, Крокодил. Ты ж сам понимаешь, ты полностью сдвинулся. И, кстати, ну хорошо, познакомишься ты с этим мужиком. А дальше. Что дальше, Гена? Пригласишь его к себе, включишь то порно? А ты уверен,
Всё, крыша едет совсем. Уже не только Даньке, уже себе письма пишу в два ночи мелким корявым почерком.
?
?
?
Каждый следующий вопросительный знак больше предыдущего и ярче обрисован.
И ещё, милый Геннадий, ты правда сможешь сделать что-то, как те парни? Не, что-то попроще, не жесть. Отсосать, к примеру? Что, кривишься? Ну хорошо. А поцеловать? Ну хотя бы поцеловать, держать его за голову, чувствовать, как щетина колет ладони, и целовать в рот с языком другого мужика? Ты правда сможешь?
Ну… Да.
Серьёзно?
Наверное, у меня просто воспаление мозга. Да, точно, это всего-навсего воспаление мозга. Или, как в Хаусе, мои мозги жрёт ленточный червь.
М-да, славненько мы с тобой, Данька, сегодня поговорили.
Вырванный из тетради листок смят в неаккуратный шар и брошен в тарелку с капустой.
Глава 5
Трым-дым-пам, привет, Дань.
Хи-ха-ху, это я тут, ржу и пишу, сорри за почерк – руки до сих пор трясутся.
Ну ты понял, да. Это я. Сейчас деньской день. А значит что? Именно, Дэн, это значит – трам-пам-пам! – со мной приключился лютец.
Последнее слово написано двадцать семь раз подряд по кривому контуру – стилизованному изображению очень кучерявой овцы.
Я первый день с больничного, на остановке своего парня видел – и мне сразу так похорошело (пусть оно и тоже хренец, но хрен с ним, всё равно ж обрадовался, как собака, хвостом завилял, ну ты понял). Потом пришёл на пары, все улыбаются, Ленка на шее повисла (пусть и вместо того, чтобы заглянуть ко мне больному и принести борщ, ну и ладно, хрен с ней). Я всем руки пожал, девчонок – кто не увернулся – потискал, затарился в самый конец аудитории, солнышко выглянуло – красотень в абсолюте.
Препод что-то ваяет, руками размахивает, про какие-то там акцентуации вещает со страшно умным видом – а мне хорошо. Я на солнышке греюсь, рисую полянку, цветочки, грибочки. Холодрец, пусть и солнечно, но что-то так мне захотелось всё тут бросить к херам – и в лес, боровики собирать, да хоть бы польские, ну ладно – можно и зелёнки-подзелёнки. Хотя и их сейчас уже наверняка хрен с огнём найдёшь.
И тут в мой райский уголок мечты грубо вторглась чужая лапа и уволокла тетрадь со стола.
Я ему в спину: «Эй, а на чём мне писать?» –
Нет, ты прикинь. До конца пары какие-то минуты, а он стырил у меня тетрадь. Я побухтел для порядка, но кто меня слушал?
В углу страницы появляется схематичное изображение гриба: толстая крепкая ножка, аккуратная шляпка, намёк на прилипший листок и капли воды.
Да, выглядит он… Ну, как выглядит, так и выглядит – это ж гриб.
Рисунок зачёркнут несколько раз, потом активно замалёван.
А если он прав?
Край листа с рисунком оторван и выброшен вон.
Зачёркнуто.
В общем, когда он мне тетрадь отдавал (уже не при всех), то смотрел так – я бы не хотел, чтобы на меня кто-то когда-то ещё хотя бы раз так смотрел.
«Что это?» – говорит.
Я в ответ: «Грибы. Что, не видите?»
А он улыбается, сука, и вздыхает, сука, словно никого тупее меня в жизни не видел. Как же мне захотелось ему врезать, прямо в морду, своротить нос, чтобы заляпал кровью и рубашечку свою, и костюмчик, и весь кабинет.
До сих пор руки трясутся. И морда наверняка красная, как тогда.
Почерк становится угловатым и резким, стержень царапает бумагу, буквы прыгают то вверх, то вниз.
Ладно, сейчас выговорюсь – и полегчает. Полегчает, я сказал!
В общем, Дэн, этот хрен так отжёг, ты не поверишь. Вот не зря про него болтали, не зря.
Он пальчиком обводит шляпку самого большого гриба, трёт бумагу, будто там что-то прилипло, но я же знаю: там чисто, кроме рисунка, там ничего нет.
– Хотите об этом поговорить, Геннадий?
И всё таким мерзким тоном. Словно знает обо мне что-то, словно в душу мне заглянул и всё там, как в методичке своей чёртовой, ему ясно, прозрачно и понятно.
Я чуть воздухом не подавился, когда понял, о чём это он. А он – как удав – спокойный, на спинку стула откинулся, смотрит мне прямо в глаза и дальше жжёт:
– Я ведь могу помочь вам, Геннадий. Всё, что надо, объяснить, показать. Как знаток. По грибам.
– Вы всё не так поняли.
Ага, так он мне и поверил. Я б и сам себе не поверил, такой у меня стал голос. Как у какого-то сопляка, пойманного на горячем. А я ведь, когда рисовал, ни о чём таком даже не думал. Вообще ни секунды. И так попал!
А он улыбается, сука.
Я понял, останусь – пришибу его точно. Схватил тетрадь, бегу к двери, а он мне в спину:
– Плохо, Геннадий, когда человеку не с кем поговорить, особенно о грибах.
Другим, более ровным почерком:
Что еще, Дань? Ну, я когда в дверь вывалился, расшиб локоть. Болит до сих пор.