Дэн-оборванец
Шрифт:
Я ладонью лицо прикрыл, мечтаю это дело развидеть, но тут Витёк меня внезапно бьёт по плечу и орёт: «Не, ну ты это видел?!» Я аж зарычал: «Видел, а что?» Тот: «Ничего», стушевался, уши покраснели, глаза прячет. Он к Кате своей потянулся, руку ей на коленку положил. Ага, ну конечно, так я ему и поверил.
В общем, Дань, я тут подумал, что зря загоняюсь. Не один я такой придурок на свете, тот же Витёк, возможно… Нет, ну всё возможно, и неважно, что у Кати номер семьдесят пять, ну или какой там у неё номер в списке Витька.
Мы
Спирали и линии занимают как минимум полстраницы.
Дэн, я не знаю, что делать. Мне не нравится это всё. Теперь я почему-то замечаю, кто как выглядит, как одет, как двигается, и мысленно сравниваю со своим парнем – ну, с тем самым, который о моём существовании не подозревает.
Он выигрывает.
Но это херня. Время идёт, а меня всё не отпускает. Раньше я замечал только девчонок, теперь замечаю парней. Можешь мне смело врезать.
И…
Почерк становится неровным, едва разборчивым, от нажима бумага кое-где рвётся.
В общем, есть кое-что ещё. Ты только сильно на меня не гони.
Я потом, после фильма, вернулся домой и полночи смотрел порнуху. Такую и не такую. И знаешь, Дэн… Нет, ты не хочешь этого знать.
Вырванный из тетради листок занимается от огонька зажигалки и сгорает дотла.
Глава 4
Привет, Данька.
Каждый раз удивляюсь, когда вот так приходится тебе писать. Тупое занятие. Чувствую себя идиотом.
Я б не писал, но что-то совсем тоскливо, так что, брат, терпи.
В углу страницы – большой знак вопроса, обведен несколько раз, заштрихован до черноты.
Сижу на кухне, пью чай. За окном – голодная тьма. Хотя нет, там просто тьма, это мне хочется жрать и урчит в животе.
Нечего. Вернее, немного жареной капусты осталось, но я ж не заяц, чтоб её так любить.
Сейчас бы колбаски. И картошечки. Или макарон. И пельменей. И борщ. Но за борщом – это только к Ирке, а я не могу, не хочу мелкого заразить. Да и не дойду. Из аптеки вчера еле-еле домой дотащился. Надо было и в магазин заглянуть, но как-то в голову не пришло, а теперь в живот приходить нечему, в холодильнике – один маргарин, капуста и трёхлитровая банка огурцов. Но я выжил: оказывается, жареная капуста – не так уж и плохо, если хорошо присолить и не жрать её на завтрак, обед и ужин без ничего.
Интересно, что получится, если пожарить огурцы?
На полях страницы – рисунок кота, поедающего сосиски. Кот толстый, полосатый, усатый, сосисок много и выглядят они хорошо.
А нечего было на остановке торчать в такой холод. В обычное время он не пришёл, и я решил подождать, потом ещё немного подождать, потом автобус
Ладно, простыл, с кем не бывает. Но я ж не только соплями обвешался и кашляю, как мотор-старпёр. У меня, Данька, крыша едет. Как поехала, так и едет, не меняя маршрута. И таблеток, похоже, от этого нет.
Рисунок кота дополнен изображением черепичной крыши, ощетинившейся телевизионными антеннами.
Прикинь, сижу весь в раздумьях.
Где он?
Чего не пришёл?
Может, с ним что случилось?
Ага, Дань, именно, я тут отжигаю по полной. Одно хорошо – ты этого тупого воя от меня в реальности никогда не услышишь. Ты б меня сейчас с говном смешал и был бы прав на все сто.
Рисунок дополняется серпом луны и несколькими звёздами.
Мне самому не по себе от того, в кого я за какие-то пару дней превратился. Смотрю на снегодождь, бьющий в стекло, и почти что рыдаю: как же ты там, миленький, где ж ты, родной?
Последний абзац перечёркнут крест-накрест.
С другой стороны, о тебе, Дэн, я тоже думаю. У нас батареи чуть потеплели вчера, сегодня опять как ледник, у вас, уверен, холодно на все сто. Я жёг газ целый день, так что мне сейчас ещё ничего в трёх свитерах. А как там ты?
Да, надо бы к тебе съездить. Увольнительную же тебе должны дать, ну хоть когда-нибудь. Завтра позвоню, разузнаю, как-то так.
Куб, ромб, треугольник, несколько эллипсов, параллелепипед. Всё обведено несколько раз, линии жирные и чёткие.
Уже ночь – а я сижу и туплю. Подумал, напишу тебе, может, полегчает?
Мне не легчает.
Думаю вот, тащиться завтра на остановку к семи или нет? Я его всего два дня не видел, а внутри как-то стрёмно и словно чешется, где я сам не могу почесать.
Ну, хорошо. Допустим, я пойду, замотаюсь в шарф, натяну шапку, зимнюю куртку – спрячусь, где всегда, и оттуда буду бухикать. Увижу его. Он придёт, попрыгает, побегает, пока будет автобуса ждать, и уедет. А я как притащился, так и потащусь домой. И что, мне станет легче?
Зачеркнуто.
Я должен перестать дрейфить, подойти и, как нормальный человек, с ним познакомиться. Представиться, сказать что-нибудь, только что, что мне ему сказать? Что я пялюсь на него уже несколько месяцев? Что такой чокнутый на всю голову, что всерьёз думаю с тридцатью девятью тащиться в семь утра на остановку в этот адский дубак?