День Медведя
Шрифт:
К этому времени вип-трибуна уже дрожала и покачивалась от коллективных притопываний и подпеваний [72] в унисон каждому «ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…», и белесый парок вился перед приобретшими слегка отстраненное выражение лицами официальных лиц.
Простая публика реагировала так же.
Когда герой поднял с сырой матери-земли щит, аудитория встрепенулась и радостно выдохнула: вот сейчас начнется самое интересное!.. Ха, как сказало бы ее лукоморское высочество.
72
В
Старик, не отводя взгляда со струн и не переводя дыхания, плавно перешел ко второй части своего музыкального урока истории:
Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ой, как взошло да солнце да красное,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ой, озарило да землю да сонную,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ой, да вставал хан поганый с постелюшки,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Серафима никогда не думала, что снаряжение обычного поганого караканского хана может состоять из такого количества предметов, которые, к тому же, надо в соответствующем порядке надеть, натянуть, напялить, намотать и нахлобучить.
«Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да, ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…» – тянул Лунь, и она ему вторила, уже не столько смущенно, сколько рефлекторно прикрывая рот руками: «А-а-а-а-а…».
– Сеня, прекрати зевать, – с укоризной попенял ей, оторвав мутный расфокусированный взор от медленно входящего в раж народного артиста, супруг. – Ты подаешь… а-а-а-а… дурной пример…
– А сам-то, – обиделась Серафима, откинулась поудобнее на спинку кресла, принесенного предусмотрительными членами жюри из управы, и прикрыла глаза. Лицо ее тут же расслабилось и приняло безмятежно-блаженное выражение.
– Сеня, что ты делаешь!!! – шепотом ужаснулся Иван.
– Слушаю, – чужим потусторонним голосом отозвалась она. – Чтобы получить максимальное удовольствие от… а-а-а-а-а… музыки… надо перекрыть доступ зрительным ощущениям… И тогда можно будет наслаждаться чистым искусством в чистом… а-а-а… виде…
– Понял, – грустно вздохнул Иванушка и, мужественно подавив зевок, туманным от подступающего сна взором тупо уставился на сказителя. – Только храпеть не вздумай… пожалуйста… Но Сенька его уже не слышала. Счастливая…
Ну, конечно, мы ж вчера во сколько вернулись? Даже во дворец не пошли – так уходились… за полночь уж, поди, было изрядно… Поспали всего часов несколько… если не минут… разве ж можно ее винить… никто и не заметит… наверное… справа Медьведка сидит… у него плечи… широкие… и сам он… такой же… слева от меня… Комяк… с животом… хорошим… ничего не видно… а слева я…
Иван сердито ущипнул себя за руку, вполголоса ойкнул и виновато огляделся – не заметил ли кто его минутной слабости. Слабости его никто не заметил. Спящие вообще очень редко что замечают.
Слева от него, колыхая хорошим, всё загораживающим животом, посапывал Комяк. Справа от Сеньки выводил рулады носом Медьведка. Впереди безжизненно уронили головы на плечи друг друга Воробейник и Коротча.
Оглянуться назад Иванушка побоялся, а вместо этого перевел взгляд на аудиторию, поднявшуюся сплошь да рядом в пять, а кто и в четыре утра, чтобы занять места получше. Видели ли вы когда-нибудь хоть одного зомби? А несколько тысяч, причем собравшихся в одном месте? Теперь лукоморец мог с легкостью их представить.
Как в ступоре, сбивчиво притопывая и не в такт подвывая, толпа зрителей ходила неровными волнами новообразовавшегося Сонного моря, словно настоящее имя певца было не Лунь Баян, а Кот Баюн.
Иванушка почувствовал, как щеки его медленно, но верно покрываются жаркой краской. Именитый гусляр старается, поет для нас, а мы… Как стыдно, как стыдно… А-а-а-а… А, кстати, он ведь еще поет?..
…Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ой, как зашло да солнце да красное,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ой, да затмило да поле да бранное
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ой, поле бранное, да окаянное,
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…
Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а!..
Пальцы старика пробежались в последний раз по струнам и белыми птицами взлетели и картинно замерли на уровне подбородка.
Аудитория перестала раскачиваться и застыла в неуверенности: засыпать ли ей теперь окончательно, или всё же придется просыпаться?
Старик недовольно сдвинул лохматые брови и недовольно зыркнул в сторону трибуны, потом на слушателей перед собой.
– И чего молчите?
– А из чего у него сапоги-то были пошиты, говоришь? – выкрикнула замотанная до бровей то ли в кружевную шаль, то ли в недоеденный молью платок, бабка из первого ряда – скорее чтобы угодить артисту, чем из настоящего любопытства.
– Что?.. – оторопело опустил руки и вытянул шею Лунь. По огорошенному его виду было понятно, что ждал он явно не этого.
– Обувка, говорю, из какой кожи у богатыря стачана была? Хром знаем, юфть знаем, кирзу знаем… – начала методично загибать пальцы неугомонная старушка.
– Кирзу?.. – растеряно повторил певец. Иван понял, что надо спасать положение.
– Браво, браво! – неистово захлопал он в ладоши, умудряясь одновременно пнуть Коротчу, ткнуть Воробейника и лягнуть супружницу. – Бра-во!.. Бра-во!.. Бра-во!..