День греха
Шрифт:
– Ведро тяжелое, самой вам его не поднять.
Больше не возражая, она подошла к перилам и наклонила голову. Берк вылил ей на голову почти целое ведро воды и начал деловито намыливать волосы шампунем. Смыв основную грязь, он провел процедуру по второму разу, теперь тщательно промывая корни волос и кожу головы.
Руки его были по локоть в пене. Голова Реми была покрыта шапкой из мыльной пены, ручейки стекали за воротник и в вырез Дреддовой рубашки, на роскошную – Берк это знал – грудь.
Потом он вновь наполнил ведро
Наконец ведро снова опустело. Берк какое-то мгновение постоял, глядя на ее склоненную спину, потом принес еще воды и поставил ведро к ее ногам.
– Сзади вас, на стуле, – полотенце. Когда помоетесь и оботретесь, завернитесь получше в одеяло, а то замерзнете.
И ушел.
В хижине он остановился посреди комнаты и, тяжело дыша, прижал ладони к глазам. Поднимавшаяся из области затылка головная боль пульсировала уже в ритме рэпа. Берк весь покрылся потом, словно сейчас стоял июль, а не февраль.
Он неуклюже вывалил на стол содержимое аптечки и придвинул стол и стул поближе к обогревателю. В дверях появилась Реми, завернутая в одеяло наподобие индийского сари и с тюрбаном из полотенца на голове.
– Я оставила одежду отмокать в ведре. Утром прополощу.
Он показал ей на стул.
– Сделаем это, пока вы не оделись.
– Хорошо.
Она села к нему спиной. Берк сдвинул с ее плеч одеяло, обнажил спину. Тщательно осмотрел ранки и с облегчением убедился, что все они затянулись и ни одна не кровоточит. Стараясь действовать как бесчувственный автомат, Берк аккуратно обработал ранки антисептиком и смазал бальзамом.
Все происходило в молчании. Не было даже никаких посторонних звуков – ни включенного телевизора, ни шума машин. Ничто не нарушало тишины – кроме их дыхания.
Он закончил и неловко постарался укутать ее одеялом.
– Вам тепло?
– Да.
– Я… э… захватил кое-какие вещи. Подумал, они вам тут могут понадобиться. Поглядите в сумке, она в ванной комнате.
Несколько дней назад, уезжая из Нью-Орлеана, он знал, что надо взять с собой. Она – не знала.
– Спасибо.
– Ага.
Она ушла в ванную и закрыла дверь. Берк достал бутылку воды и выпил ее почти всю залпом. Руки и ноги у него тряслись, в ушах звенело, к горлу подступала тошнота. Свое головокружение он объяснял тем, что принял аспирин на голодный желудок; тем, что перенапрягся, вытаскивая из воды заложницу, а потом и лодку; тем, что получил сильный удар по голове. Берк готов был найти объяснение своему состоянию в чем угодно, только не в истинной причине.
Реми вышла из ванной. Полотенце она сняла, влажные волосы зачесала назад. На ней был серый свитер. Один из тех, что он купил для нее в Нью-Орлеане.
– Я еще в то утро собирался отдать вам одежду, но
Она смотрела на него в упор, но он не мог понять, что выражает этот взгляд. Сначала решил, что Реми снова впала в ступор, но тут же понял, почему в ее глазах застыл безмолвный ужас.
Коробочка, которую она держала в протянутой руке, была проще той, что стояла на туалетном столике в гардеробной Реми: ни хрусталя, ни массивной серебряной крышки. Но это был тот самый тальк для тела, аромат которого Берк хорошо запомнил.
Отвечая на незаданный вопрос, он пробормотал:
– Когда мы с отцом Грегори приходили к вам, я порыскал по дому.
Она поставила коробочку на стол, провела пальцем по этикетке.
– Как я могла принять вас за священника? Что он мог ответить? Ничего. Не отрывая глаз от коробочки с тальком, она сказала:
– В тот день, на исповеди… – М-м-м?
Она чуть дернула плечом.
– Нет, ничего.
– Что?
– Неважно.
– Говорите же. Что?
– Вы… – Она запнулась, слегка вздохнула. – Вы касались моей руки?
Время словно остановилось. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она подняла глаза. Последнее слово еще звучало в воздухе, словно последний аккорд уже умолкнувшей скрипки, и наступила тягостная, гнетущая тишина.
Сердце Берка колотилось как сумасшедшее. Происходило нечто странное, и он никак не мог дать этому название. Расстояние между ними каким-то чудодейственным образом сократилось, хотя он не сдвинулся с места. Реми тоже не шевелилась. Ее рука все еще лежала на коробочке с тальком, другая безвольно висела вдоль тела.
Ее-то он и коснулся. Чуть-чуть. И сразу отдернул руку. Помедлил. Снова дотронулся, и теперь их руки одновременно прижались ладонями друг к другу. Пальцы медленно переплелись.
Берк поднес ее руку к глазам, посмотрел на запястье, дивясь ее тонкой коже, изяществу длинных пальцев.
– Обручальное кольцо исчезло, – заметил он.
– Соскользнуло в воде.
Ее обручальное кольцо исчезло. Но она по-прежнему оставалась женой другого человека. И не просто другого человека, а его злейшего врага. Дюваль мог с полным правом целовать это место на нежной шее, где под золотой цепочкой пульсирует голубая жилка. Мог касаться ее, трахать ее. Волна жгучей ненависти охватила Берка, и он отыгрался на Реми.
– Ничего, купите себе другой бриллиант. На страховку за жизнь Дюваля.
– Господи, да вы просто чудовище! – воскликнула она и выдернула руку.
– Будь я чудовище, я вел бы себя по-другому. Надо отдать ей должное: она не отпрянула в страхе. Напротив, с вызовом вздернула подбородок.
– Я должна сказать «спасибо», что вы меня не изнасиловали?
– Ничего вы не должны. К вам это вообще не имеет никакого отношения. Это наши дела – мои и Дюваля. А вы – наживка, чтобы его выманить.