День гнева

Степанов Анатолий Яковлевич

– И еще один к нашему теремку прибился, - просто так, для счета, констатировал Казарян, а Смирнов, как оглашенный начал считать:

– Я - мышка-норушка, я - лягушка-скакушка, я - зайчик...
– и в недоуменьи перебил себя: - А где зайчик? Я же ему велел к двенадцати быть?!

29

Конференция кинотеоретиков, посвященная проникновению андерграунда в современный русский кинематограф, вот-вот должна была начаться. Зайчик Витька Кузьминский ждал теоретика Митьку Федорова, который должен бы уже давно здесь быть - член оргкомитета, - но по неизвестной причине отсутствовал. Непорядок и

беспокойство.

...Столь долгое отсутствие знатока искусства Федорова было теперь объяснимо, прощаемо и поощряемо: теоретик Митька, осторожно держа под руку, вел по проходу к столику президиума знаменитого литератора-эмигранта, который последние два года жил неизвестно где - то ли в Париже, то ли в Москве и все знал про нашу жизнь, почему и позволял себе постоянно - ежемесячно и еженедельно - просвещать и учить по радио, по телевидению, с кафедр высоких собраний и в дружеских беседах только что вылезших из пещер диких аборигенов, как им, диким аборигенам, не следует жить. Его еще продолжали раболепно любить, но не столь страстно как по началу: сомневающиеся вопросы стали задавать, а некоторые даже спорить, но парижский миссионер старался не замечать шероховатостей, относил их к плохой воспитанности аудитории, и продолжал заливаться курским соловьем на предмет того, какие они, жители России, говно и неумехи. Согласно почти официальному ныне российскому мазохизму слушатели пока еще терпели.

Сидевший прямо у прохода Кузьминский дернул за шлицу пиджака шествовавшего мимо Федорова и бесцеремонно приказал:

– Усадишь фрайера и сразу же ко мне!

Митька оглянулся, глаза его округлились от ужаса, и от ужаса же он ускорился, уже не ведя, а волоча гостя из дальнего зарубежья. Гость же, наоборот, тормозился, стараясь гневным оком осмотреть того, кто обозвал его фрайером. Но гремели аплодисменты, но улыбались ученые девицы, среди которых изредка попадались и хорошенькие, но уже раскрывал объятия, вставший из-за столика, жирный и бородатый ведущий критик...

Забыв про оскорбительного фрайера, парижский житель устроился между ведущим бородатым критиком, и ведущим бородатым специалистом, за которым сидел лысый продюсер. И оказалось, что мест за маленьким столиком больше нет. Митька Федоров сделал вид, что все так и задумано: заговорщицки подмигнул аудитории, сделал ей двумя ручками и - ничего не оставалось направился в обратный путь.

Кузьминский облапил его и грубо усадил рядом с собой. На протестующий федоровский писк сурово заметил:

– Помолчи. Мешаешь проводить мероприятие.

Федоров послушно умолк. Перехватив инициативу у бородатого ведущего критика, вещал бородатый ведущий сценарист:

– Сейчас сделает доклад (я бы назвал его скорее сообщением) по объявленной теме кандидат искусствоведения...
– сценарист затузил, заглянул в бумажку и продолжил: - Мигунько Всеволод Святославович. Надеюсь, он уложится в полчаса. А потом мы с удовольствием послушаем нашего доброго парижского друга.

Сказав, сценарист захлопал в ладоши. Захлопал и натренированный дисциплинированный зал. Воспользовавшись этим мелким шухером, Виктор подхватил Федорова под руку и без особого труда выволок из зала, доволок до одного из буфетов и усадил за столик. Полюбовавшись на добычу, спросил:

–

Пить будешь, Митька? Угощаю.

– Это сладкое слово халява, - вспомнил Федоров.
– Буду. Коньяк.

Терять ему было нечего: он боялся Кузьминского до того, что уже ничего не боялся. Ни о чем не думая, ничего не ощущая, он сидел и смотрел, как Кузьминский суетился у стойки. Кузьминский перед расходами не постоял: не рюмашечками коньяк брал, а полторашками.

– Ну, отхлебнем по малости, - предложил Кузьминский, зная короткий дых Федорова. Кузьминский споловинил, а Федоров с трудом взял треть. Промыли горлышки водичкой, пожевали бутерброды.

– Зачем я тебе, Витя?
– подкрепившись, жалобно спросил Федоров.

– А ты догадайся.

– Старое ворошить не будем?
– с надеждой предположил Митька.

– Если оно не связано с новым.

– А что нового, Витек?

Кузьминский строго отреагировал на федоровскую развязность: погрозив убедительным указательным пальцем, надавил мрачным голосом:

– Ой, смотри у меня, путчист Федоров!

– Я - не путчист, - быстро возразил Федоров.

– Ты - хуже. Ты - адепт Константина Леонтьева.

– За убеждения не судят.

– А за участие в вооруженном заговоре?

– Никто еще не доказал, что я в нем участвовал.

– Хочешь докажу?

– Имеет ли смысл? Все прошло уже, проехало. Августовский путч все на себя взял. Наше старье и не вспомнит теперь никто, - находя доводы, Федоров потерял бдительность, рассуждая вообще. А Кузьминский в тех делах, наоборот, на всю жизнь запомнил частности. От этих воспоминаний он слегка поскрипел зубами и решил вспомнить вслух.

– Я вспоминаю, Митька. Часто вспоминаю. Как ты меня сапожками топтал, норовя ребра сломать, как ты, смеясь, в харю мне плевал, как искренно ликовал, что я в таком дерьме и унижении. Так что за всех не ручайся.

Федоров не столько слушал, сколько смотрел на личико визави, прямо-таки на глаз заметно налившееся гневной темно-бордовой кровью. Ох, и страшно стало Федорову.

– Я тогда пьяный был и как бы дурной...
– быстро заговорил он, но Кузьминский, мутным взглядом остановив его, продолжил воспоминания:

– Я-то помню какой ты тогда был, клоп недодавленный. Не будешь мне служить - раздавлю до конца.
– От избытка переполнивших его чувств он хлюпнул носом и без перехода приступил к светской беседе: - В Дании-то тебе хорошо жилось?

– Хорошо, - горестно от того, что сейчас очень нехорошо, подтвердил Федоров.

– Чего ж вернулся?

– Соскучился.

– По кому же? По Ваньке Курдюмову?

– Если по нему, то в самую последнюю очередь.

– Ты когда его видел, Митька? Здесь уже, в Москве?

– А ты считаешь, что я его в Дании видел?

– Ага, считаю.

– Обеспокойся, Витя. Тебя стали часто посещать бредовые мысли.

Каблуком тяжелого своего башмака Кузьминский под столом безжалостно ударил по мягкому носку федоровского ботинка. По пальцам то есть. Федорова передернуло, как в болезни Паркинсона, и он беззвучно заплакал. Медленные чистые слезы поползли по его щекам. С удовлетворением глядя на эти слезы, Кузьминский повторил вопрос.