Демон пробуждается

Сальваторе Роберт Энтони

Эвелин покачал головой, чего, по счастью, не заметили ни Квинтал, ни капитан. Нет, решил юный монах, для него это невозможно, никогда, ни за что.

— Заруби у себя на носу то, что я сказал, — мрачно изрек Квинтал.

— Я пойду к Пеллимару, — сказал Эвелин, помня, что Квинтал не может помешать ему сдержать клятву, которую он только что дал самому себе. — Дансалли ухаживает за ним.

— Что еще за Дансалли? — вслед ему крикнул Квинтал.

Эвелин лишь молча улыбнулся.

Состояние Пеллимара улучшалось медленно. Погода оставалась ясной,

и поври им больше не попадались.

Может, виной всему были скука, жара и приевшаяся, безвкусная еда, но напряжение и даже враждебность экипажа с каждым днем становились все заметнее. Эвелин неоднократно был свидетелем словесных перепалок между Аджонасом и Бункусом Смили, и каждый раз, проходя по палубе, спиной чувствовал сверлящие, ненавидящие взгляды. Оказывается, матросы считали монахов виновными в том, что им приходится терпеть все эти неудобства. Аджонас сообщил об этом Квинталу, а тот Эвелину и Таграйну, приказав быть все время настороже.

Обычно «Бегущий» плавал вдоль побережья, столь долгие путешествия в открытом море были для него редкостью; ходили слухи, что на многих моряков это действует угнетающе, буквально сводя их с ума. Случалось, в море находили корабли, в отличном состоянии и полные припасов, но без единого человека на борту. Поговаривали, что тут замешаны призраки или злобные глубоководные чудовища, но большинство практично мыслящих, опытных моряков приписывали такие случаи чему-то вроде всеобщего помешательства. Слишком сильны были страх и подозрительность, слишком тягостны долгие дни безликой пустоты, слишком непреодолимо навязчивое ощущение, что море никогда не кончится, что корабль будет плыть и плыть до тех пор, пока на нем не останется больше ни еды, ни питья.

Большой ошибкой Аджонаса, по мнению Эвелина, было то, что на шестой неделе после выхода из Джасинты моряки узнали, что на борту находится Дансалли. Капитан позволил всем пользоваться ее услугами, но потребовал, чтобы все происходило тихо и мирно. Однако каждый раз, когда Эвелин видел, как очередной матрос — а их было около пятидесяти — скрывается за дверью Дансалли, сердце у него падало.

Она сама отнеслась к происходящему спокойно, с тем же смирением, с которым принимала все повороты своей нелегкой судьбы, но в результате увеличения «нагрузки» времени для разговоров с Эвелином у нее теперь почти не оставалось, а оба они уже с трудом могли обходиться без этого.

Но даже такая поблажка мало повлияла на настроение команды, с каждым днем становившееся все мрачнее. Однажды жарким влажным утром ситуация достигла своего апогея. Почти целый час Квинтал горячо доказывал что-то капитану Аджонасу, и в конце концов тот позвал Бункуса Смили, чтобы послушать его мнение.

Снова Квинтал разразился бурной речью, а когда Смили попытался возразить, монах ухватил его за горло и приподнял над палубой. Эвелин и Таграйн тут же оказались рядом с Квинталом. Таграйн шепнул ему, чтобы тот поостерегся — весь экипаж с интересом наблюдал за происходящим.

— Это только к лучшему, — ответил тот, слегка потряхивая задыхающегося Смили. — Он тут главный подстрекатель, и самое правильное — отправить его на корм рыбам.

Аджонас крепко сжал руку

Квинтала, и его первый помощник рухнул на палубу. Откашливаясь и взывая к матросам о помощи, Смили с трудом поднялся.

— Попробуй еще хоть раз затеять тут беспорядки или подстрекать матросов, Бункус Смили, — закричал на него Квинтал, — и мы с товарищами сначала тебе все руки-ноги переломаем, а потом бросим за борт. Долго ты в таком состоянии сможешь оставаться на плаву, дожидаясь, пока «Бегущий» вернется и подберет тебя?

Толстяк побледнел.

— Мы так давно в пути! — умоляюще заныл Смили. — Слишком давно!

— Остров… — начал было Аджонас, но Смили перебил его.

— Нет никакого острова! — взревел он, и по палубе побежал шепоток согласия; матросы, как бы невзначай, подходили все ближе.

Аджонас бросил на Квинтала обеспокоенный взгляд. Плавание продолжалось уже второй месяц, и в глубине души капитан все время опасался, хватит ли у моряков терпения. Он тщательно отбирал их, многих знал уже не первый год, но не меняющееся неделя за неделей зрелище бескрайнего моря могло вывести из равновесия кого угодно.

— Три месяца! — громко сказал он, обращаясь к матросам. — Я предупреждал вас, что до места назначения нам плыть три месяца. Ну, идет только второй с тех пор, как мы вышли из Санта-Мир-Абель. Выходит, вы трусы? А я-то думал, вы люди чести.

Это заставило матросов отступить, хотя они продолжали ворчать.

— Учти, — сказал Квинтал Смили, — ты лично отвечаешь мне за действия экипажа.

Тот попятился, не осмеливаясь отвести взгляда от грозного монаха.

— Будет только хуже, если Пиманиникуит окажется нелегко найти, — сказал капитан. Квинтал вперил в него ледяной взгляд. — Мы идем правильным курсом и не отстаем по времени, — поторопился заверить его Аджонас. — В соответствии с полученными мной картами.

— Они выверены с точностью до лиги, — проворчал Квинтал.

Так оно и было, поскольку четыре с половиной нелегких недели спустя дозорный закричал:

— Прямо по курсу земля!

Все высыпали на палубу. Вскоре сероватый туман впереди истончился, и из него действительно проступил остров конической формы. Когда они подошли поближе, стало видно, что он густо зарос зеленью.

— По моим оценкам, в запасе у нас неделя, — заметил Аджонас, обращаясь к монахам; Пеллимар, все еще слабый, также вышел на палубу. — Нужно пристать к берегу и выслать разведчиков…

— Нет! — ко всеобщему изумлению, рявкнул Квинтал. Предложение капитана выглядело вполне логичным. — На берег Пиманиникуита могут сойти только Собиратели. Любой другой, осмелившийся сделать это, поплатится жизнью.

Это распоряжение ужасно удивило Эвелина; он даже не заметил, что Квинтал открыто произнес название острова.

Капитана слова монаха тоже застали врасплох — и, конечно, не обрадовали. Его люди так долго находились на борту корабля! Попробуй удержи их, когда вон она, земля, совсем рядом, приветливая и манящая. Лишить их возможности высадиться на остров и хотя бы поесть свежих фруктов, которых они были лишены все эти месяцы, с точки зрения капитана было чистым безрассудством.