Дело смерти

Халле Карина

— За кого он тебя принял? — спрашивает он, вглядываясь в заросли и лес под нами.

— Не знаю. Он сказал, что давно меня не видел, и спросил, собираюсь ли я снова его подставить.

На его лице появляется понимание, и он кивает.

— Понятно. Он принял тебя за Эверли. — Он бросает на меня взгляд. — У Эверли были проблемы с местными. Они ее боятся. Боятся всех из «Мадроны».

— Проблемы в смысле она их обманывает?

— Ага.

— Боже правый, что еще? В «Мадроне» вообще есть что-то нормальное?

— Мы делаем благое дело, — вздыхает

Кинкейд. — Но за это приходится платить. «Мадрона» арендует землю, но так как грибы находят на их земле, «Мадрона» просто присвоила всю прибыль себе. Я и еще несколько человек договорились, чтобы местные получали процент от продаж фармацевтической компании, но без моего ведома составили новый контракт, который по сути вычеркнул их из сделки. Джонстоны наняли каких-то юристов, которые составили договор так, утопив все в формулировках и сделав его железобетонным. Когда адвокаты попытались оспорить его, местных уже ни во что не ставили.

Я кривлю губу от отвращения.

— Ужас какой-то. Это их земля, все здесь принадлежит им. Им же должны хоть что-то.

— Я знаю, — грустно говорит он, но сам ухмыляется.

— Ты чего ухмыляешься?

— Потому что, — он вздыхает с облегчением. — Я хотел знать, на чьей ты стороне в этой всей истории. Приятно осознавать, что ты чувствуешь то же, что и я.

— Ну, конечно, я на их стороне. У меня есть мораль.

— Так и держись за свою мораль, — говорит он, и его глаза вспыхивают напряженностью. — Я видел, что амбиции делают с человеком. Я видел, что они сделали с Эверли. Все отбрасывается в сторону в погоне за признанием или богатством.

— Ты говоришь так, будто ненавидишь это место, — отвечаю я ему. — Почему бы тебе не уплыть отсюда?

— Когда-нибудь, — говорит он, глядя вдаль. — Когда-нибудь я так и сделаю. Но сейчас я не могу уйти. Пока ты здесь.

— О нет, — говорю я, хотя на душе становится тепло. — Не говори, что остаешься из-за меня.

— Я остаюсь из-за тебя, милая, — говорит он, хватая мою руку и прижимая ее к своим губам. — Я сгораю от любви к тебе. Ты — моя лихорадка, Сид. И лекарств нет.

ГЛАВА 24

Тем вечером, когда уже все спят, я пробираюсь в темноте к палатке Кинкейда. К счастью, он поставил ее недалеко от моей, так что идти недалеко.

Он расстегивает молнию, и я вползаю внутрь — мне не хочется оставаться одной. Воспоминания о мицелии, опутавшем меня, о цветах, ласкавших мою кожу… Кажется, что стоит мне закрыть глаза, и земля поглотит меня, если рядом не будет Кинкейда, чтобы помочь.

Но мы не спим. Вместо этого мы занимаемся сексом — тихими, сдержанными движениями, от которых палатка немного колышется. Кинкейд не спешит, он медлит и дразнит, то входя в меня, то выходя, то замирая, чтобы провести языком по моему телу. Иногда он снова опускается ко мне между ног, словно жаждущий мальчишка, который не может насытиться, а потом переворачивает меня на спину и берет сзади.

В какой-то момент, в тумане похоти, снаружи раздаются шаги, хруст веток

на земле, и луч фонарика выхватывает силуэт.

Я замираю, но Кинкейд не останавливается.

— Уэс, — шепчет Эрнандес. — Ты не спишь? Куда ты положил запасные колышки?

Кинкейд кладет руку мне на рот и прокашливается.

— В сумке с дополнительными одеялами, — говорит он ровным голосом, будто в этот самый момент не входит в меня.

Я смотрю на Кинкейда широко раскрытыми глазами, а он ухмыляется, явно наслаждаясь тем, что мы трахаемся прямо перед его коллегой, который пока ничего не подозревает, но может нас в любой момент поймать.

— Спасибо. Извини, что разбудил, — говорит Эрнандес и удаляется.

— Я не спал, — бросает ему вдогонку Кинкейд и быстро доводит меня до оргазма, так и не убирая руки.

После этого я сплю крепко, без плохих снов, пока Кинкейд не будит меня на рассвете.

— Тебе лучше вернуться в свою палатку. Как только солнце взойдет, все тут же проснутся.

Мне казалось, я вернулась в свою палатку в сером рассветном сумраке незамеченной, но позже ко мне подходит Лорен, отводит меня в сторону и говорит:

— Я видела, как ты утром выходила из его палатки.

У меня неприятно сводит живот, и я виновато на нее смотрю.

— Ну, ты же сама говорила, что он вечно на меня пялится. Просто хотела проверить, правда ли это.

Я ожидаю, что она рассмеется, ведь она всегда подшучивала надо мной из-за Кинкейда, но она не смеется. Выражение ее лица серьезно, тон суров.

— Я хочу, чтобы ты была осторожна, — говорит она. — Он пользуется тобой.

Я хмурюсь.

— Нет, это не так. Что ты имеешь в виду?

Она кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его.

— Просто будь с ним осторожна, пожалуйста.

После этого, все завтракают овсянкой с орехами, и нам поручают свернуть палатки. Но я не могу перестать думать о словах Лорен. Я знаю, что Кинкейд не пользуется мной, потому что это я все начала. Хочу, чтобы она это знала, но мне никак не удается застать ее наедине, без Рава или Мунавара.

Как раз, когда мы собрали все палатки в свои рюкзаки, Кинкейд, который о чем-то серьезном совещался с Эрнандесом, слушая маленькую рацию в руке, поворачивается к нам.

— Ребята? — гремит Кинкейд, бросая нам беспокойную улыбку. — Боюсь, у меня плохие новости. Метеоцентр сообщает, что через сорок восемь часов на нас обрушится мощный тихоокеанский шторм, а первые волны достигнут нас через 24 часа. Полуостров открыт стихиям со всех трех сторон, и погода здесь обычно и так отвратительная. Мы не можем рисковать и должны немедленно вернуться в поселение.

Все разражаются разочарованным стоном, включая меня.

— Знаю, знаю, — говорит Кинкейд. — Я расстроен не меньше вашего, особенно учитывая, что погода сейчас впервые за долгое время стоит просто великолепная. Но здесь все меняется слишком быстро. Мы можем перенести поездку на следующую неделю, как только шторм утихнет. По крайней мере, тогда вы будете знать, чего ожидать.