Дело смерти
Шрифт:
— Единственное, что мне позволено, — это пытаться спасти ее, — добавляет он. — И поэтому я наблюдаю за тобой. Мне не нужно смотреть, как ты раздеваешься или трогаешь себя во сне. Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.
Я моргаю от его слов и смотрю на его отражение в зеркале.
— Я должна пожаловаться на тебя, — говорю ему, хотя звучит это так, будто сама мысль об этом мне противна. Ненавижу то, какой слабой он заставляет меня чувствовать себя.
— Должна, — мрачно соглашается он. — Это будет правильным поступком.
—
Он пожимает плечами.
У меня есть ощущение, что его не выгонят. Он нужен им здесь.
— И больше никто за мной не следит?
— Не так, как я, — говорит он, и во взгляде у него появляется резкость. — У них не самые лучшие намерения по отношению к тебе.
Теперь это очевидно. После слов Эверли я чувствую себя обманутой.
Я поворачиваюсь к нему лицом.
— Почему тебе нужно спасать меня? Ты спасаешь меня от них? Что на самом деле здесь происходит?
— Я говорил. Мне нужно спасти тебя от самой себя. Я знаю твое прошлое. Знаю, что с тобой случилось. Знаю то, что ты не позволяешь себе видеть, то, с чем не позволяешь себе столкнуться. Это место… — он качает головой. — Это место однажды заведет тебя в лес и не выпустит обратно. Я не могу позволить, чтобы это случилось с тобой.
— Пожалуйста, скажи, что это метафора.
— Это лес твоего разума, Сид. Поселение… оно играет с теми, кто наиболее уязвим. Я видел, как это происходит снова и снова. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред, если у меня есть силы это предотвратить.
Моя грудь внезапно холодеет, сжимается, будто мои ребра сделаны из льда.
— Это ты заставил меня перестать принимать Аддерал. С тех пор я не могу ясно мыслить.
— Нет, можешь, — говорит он. — Скажи мне, замечала ли ты свои симптомы? Чувствовала ли ты, что тебе не хватает таблеток?
Я закусываю губу, пытаясь сообразить.
— Я не знаю. Трудно сказать. Просто происходит так много всего.
— Ты должна продолжать доверять мне.
— О, чтобы ты мог продолжать шпионить за мной?
— Камеры установлены недавно, Сидни, — говорит он. — Я установил их несколько дней назад.
И тут же я снова злюсь.
— Ты знаешь, каково это — когда человек, который просил тебя доверять ему, разрушает это доверие?
— Знаю. И мне ненавистно, что ты так себя чувствуешь, — говорит он. — Я прошу прощения, искренне. Но мне все равно нужно, чтобы ты доверяла мне.
Я смотрю на него. Вижу, что он действительно сожалеет о том, что заставил меня чувствовать это, но не думаю, что он сожалеет о том, что сделал.
Насколько глубока его одержимость мной?
Как мне это выяснить?
Или мне стоит признать поражение и уйти?
— Я хочу домой, — тихо говорю я. Это признание удивляет меня, но как только я произношу эти слова, понимаю, что это правда.
Лицо Кинкейда выражает такую боль, будто я снова его ударила. Его брови хмурятся, в глазах читается что-то похожее на сочувствие, что-то похожее на жалость.
—
И, конечно же, он загнал меня в тупик. У меня нет дома. Ни школы, ни работы, ни денег, ни перспектив, ни дома.
«У тебя ничего нет», — шепчет голос в моем ухе. «Ты — ничто. У тебя нет ничего, кроме одиночества».
Именно тогда меня пронзает отравленное копье, глубоко вонзаясь в сердце, против которого я так старалась отгородиться.
Я так одинока в этом мире.
Совершенно потерянная, неприкаянная и одинокая.
Закрываю лицо руками и рыдаю.
Наступает пауза, возможно, еще один потрясенный взгляд Кинкейда, но затем он подходит ко мне, обнимает и прижимает к себе. Я упираюсь ладонями ему в грудь, слабо пытаясь оттолкнуть, но его руки сильны, и они удерживают меня на месте. Он держит меня крепко, очень крепко, пока я не сдаюсь и не прижимаюсь щекой к его груди. Слезы текут ручьем, и он кладет ладонь мне на затылок.
— С тобой все будет в порядке, — шепчет он. — Доверься мне, с тобой все будет хорошо.
«Как? — думаю я. — Как?»
— У меня никого нет, — рыдаю я, прижавшись к нему. — У меня правда никого нет. Ни единой души в этом мире, которая любит меня. Ты знаешь, насколько это ужасно?
— Знаю, — говорит он, целуя меня в макушку. Это заставляет меня еще больше прижаться к нему, распускает еще одну нить, которая так туго обвивала меня, держала. — Хотел бы не знать.
— Я просто думала, что смогу прожить жизнь, не обращая на это внимания, — говорю я, мой подбородок дрожит так сильно, что слова звучат отрывисто. — Думала, что нормально быть одной, самой по себе. Я всегда была какой-то другой, но гордилась этим, и когда другие жаловались на одиночество, я думала, что о подобном сожалеют только другие, а я была рада. Но я ошибалась. Я так чертовски ошибалась.
Он ничего не отвечает, просто продолжает обнимать меня, его ладонь лежит на моем затылке.
И все же я не могу остановить поток слов так же, как не могу остановить слезы.
— У меня была бабушка, она любила меня больше всего на свете. Она любила меня настолько сильно, что смогла заполнить пустоту после потери матери. Ее любви хватало, чтобы заполнить эту дыру, когда отец уходил в море на дни и недели. А потом я потеряла ее. Она ушла из-за этой ужасной болезни, которая отняла ее память, я стала для нее никем, пустым местом.
Я делаю прерывистый вдох.
— Потом я подумала, что, может быть, стоит сблизиться с отцом, что это знак попытаться узнать его лучше, даже несмотря на то, что он все время работал. Я приложила усилия, и он тоже. Наше время было таким коротким. Слишком коротким. Я наконец-то начала видеть человека, который был тенью в моей жизни, а потом его не стало. У нас не хватило времени. Времени всегда не хватает!