Дело смерти
Шрифт:
«Надеюсь», — думаю я, вставляя ключ в замок. Он поворачивается с приятным щелчком.
Я открываю дверь и заглядываю внутрь. Комната небольшая, но уютная: с окном, выходящим на огромный кедр, сквозь ветви которого виднеются другие здания. На стенах — масляная картина с морской звездой в приливном бассейне и вороном на ветке тсуги. Напротив двуспальной кровати с вышитым красно-чёрным покрывалом стоит массивный дубовый гардероб.
— Это работа народа Кватсино, — с гордостью замечает Дэвид. — Поселение граничит с их исконными землями, и мы гордимся
Ну да, ну да. Звучит, будто он читает по бумажке. Обычно, когда корпорации вторгаются на земли коренных народов, последним достаются лишь крохи. Вряд ли фонд Мадрона с его деньгами и грантами заботится об их интересах.
Часы Дэвида пищат, и он хмурится, взглянув на них.
— Прости, Сидни, мне нужно идти, — говорит он с быстрой, формальной улыбкой. — Устраивайся поудобнее. Я проверю твой багаж и скоро вернусь, чтобы продолжить экскурсию. — Он достаёт из кармана сложенный лист бумаги и суёт мне в руки. — Вот карта, чтобы сориентироваться. На обороте — твоё расписание, но оно может меняться. В ящике тумбочки лежат часы. Они тебе понадобятся.
Затем он разворачивается и выходит, закрывая за собой дверь.
Я смотрю прямо, удивлённая его внезапным уходом, затем открываю ящик и достаю пластиковые часы с логотипом фонда Мадрона. Они такие дешёвые и простые, что даже не поддерживают таймер — это будет настоящим проклятием, хотя, к счастью, у кровати есть будильник.
Я засовываю часы в карман и решаю воспользоваться туалетом — крошечным помещением с раковиной и унитазом. Над унитазом висит винтажная вышивка с изображением моего любимого гриба, Omphalotus nidiformis8, контуры которого выделены ярко-зелёным, словно подчёркивая его биолюминесценцию. Я заворожённо рассматриваю. Эти грибы известны как «призрачные», но их редко изображают в искусстве, и уж точно они не встречаются в этих краях. Может, в анкете был вопрос о любимом грибе, и они постарались декорировать комнату? Если так, это очень мило с их стороны.
Я сажусь на унитаз и разворачиваю карту, но не успеваю её изучить, как раздаётся стук в дверь.
— Иду! — кричу я, заканчиваю дела, мою руки и выхожу. Открываю дверь и вижу перед собой потрясающую женщину — высокую, с длинными светлыми волосами, в ярко-красном дождевике, в обтягивающих леггинсах и ботинках «Burberry» в клетку.
Возле нее мой багаж.
— Привет, — говорит она хрипловатым, томным голосом, словно сошедшим со страниц нуарного романа. — Вот твои вещи. — Она с ожиданием изучает меня своими ярко-зелёными глазами. Мне кажется, я её где-то видела.
— Привет. Да, спасибо. Я, наверное, должна дать тебе чаевые, — бормочу я, роясь в сумке, хотя знаю, что там нет мелочи.
— Не нужно. — Женщина закатывает чемодан и сумку внутрь, и её волосы, словно из рекламы «Pantene», пахнут жасмином. — Я не помощница. Просто увидела багаж на причале и решила помочь.
Я смотрю на неё, не понимая, ослепляет ли меня её красота или что-то ещё.
— Откуда я тебя знаю? — спрашиваю я и тут же осознаю, что сказала это вслух.
Она на секунду замирает с бесстрастным
— Наверное, видела меня в кампусе. Стэнфорд, верно? Я не раз выступала перед биофаками, правда, на уровне докторантуры, — пауза. — Ты же получаешь степень магистра по биологии с упором на нейробиологию, да?
Я не отвожу взгляд.
— Ты работаешь на Мадрону.
— Здесь все работают на Мадрону, — отвечает она. — И следующие шестнадцать недель ты тоже. — Она протягивает руку. — Я Эверли. Доктор Эверли Джонстон.
Моя рука слабеет в её рукопожатии.
Доктор Эверли Джонстон — признанный гений и глава фонда Мадрона. Неудивительно, что она показалась знакомой. Именно её отец, Брэндон Джонстон, основал фонд много лет назад.
— Конечно, — говорю я, чувствуя себя глупо и убирая руку. — Прости, я не сразу поняла, кто ты.
Она широко улыбается, демонстрируя идеально белые зубы (наверняка виниры).
— Всё в порядке. Я не жду, что меня узнают. Предпочитаю оставаться в тени своей работы.
— Но ты же доктор Джонстон, — оправдываюсь я. — Я должна была догадаться. — Я видела несколько её интервью, хотя в последнее время она редко появляется в СМИ. Её отец сейчас чаще мелькает в прессе, поскольку основал фармацевтический филиал Мадрона, оставив фонд и исследования дочери — во всяком случае, так пишут.
— Пожалуйста, — она изящно машет рукой, — зови меня Эверли. Мы скоро станем здесь семьёй. Предпочитаю обращение по имени.
— Сидни, — неуклюже тычу в себя большим пальцем. — Но ты это уже знаешь.
— Я знаю о тебе всё, мисс Деник, — говорит она. — Это я рассматривала твою заявку и одобрила её. — Её взгляд скользит по мне, словно она впервые видит меня, и выражение лица смягчается. — Я очень рада, что ты здесь, Сидни. Ты особенная девушка.
Мои щёки горят. Я никогда не умела принимать комплименты или сантименты, а её слова звучат как смесь того и другого.
— Я тоже рада быть здесь, — отвечаю я. Больше, чем она может представить. Особенно когда всё это могут отнять в любой момент.
Я подала заявку в фонд Мадрона в январе как часть дипломного проекта. Фонд регулярно набирает стажёров на лето, и я решила попытать счастье, хотя знала, что конкуренция чудовищна.
К моему удивлению, меня приняли. Мои оценки были достаточно высоки, моё исследование тёмных грибов вызвало резонанс в микологических кругах, но, честно говоря, любая удача всегда застаёт меня врасплох — если не настораживает. Жизнь учит ожидать подвохов, и когда ты проходишь школу жёстких ударов, ждёшь их снова и снова.
Когда шок прошёл, я почувствовала облегчение — особенно узнав, что получу стипендию, которая очень мне поможет, ведь проживание и питание включены. Кроме того, я буду помогать исследователям в работе над использованием грибов в нейробиологии. Они уже добились успехов в лечении Альцгеймера с помощью местного, ранее неизвестного гриба, и поскольку эта болезнь мне так близка, я надеялась внести свой вклад — или хотя бы создать что-то значимое для диплома.
Но затем, как всегда, последовал удар.