Дело огня

Александр Ян

— Чушь, — отмахнулся веером дайнагон Аоки. — Кацура — рыцарь возрождения, Сакума — чиновник сёгуната, долг к ним не может быть равным. Ты запутался, Тэнкэн. Каковы твои подлинные желания?

Асахина сглотнул.

— Я хочу научиться делать машины, — сказал он. — Чтобы варвары не могли сломить нас, как они сломили Китай. Если для этого нужно поехать к варварам, я поеду к варварам. Если нужно будет сойти в ад — я сойду в ад.

— Похвальная решимость, — господин дайнагон улыбнулся. — А язык ты изучаешь, чтобы говорить с демонами?

Асахина покраснел.

— «Знай врага, знай себя — и ты победишь в ста случаях из ста», так писал великий Сомбу.

— Дай мне книгу, по которой ты изучаешь язык, — господин дайнагон

протянул руку, и Асахина не смог противиться.

Аоки повертел учебник в руках, раскрыл ближе к концу, прочел вслух — и Асахина поразился: самые языколомные места он произносил не хуже варвара из Иокогамы:

When the stars at set of sun Watch you from on high When the morning has begun Think the Lord is nigh. All you do and all you say, He can see and hear: When you work and when you play, Think the Lord is near. [64]

64

Когда звезды на закате Смотрят на тебя с высоты, Когда началось утро — Думай, что Бог рядом. Все, что ты делаешь и все, что говоришь, Он видит и слышит. Когда ты работаешь или играешь Думай, что Господь рядом.

Дайнагон посмотрел на Асахину поверх страниц и спросил:

— Ты понимаешь, о чем это?

— Надеюсь, что да, господин, хотя мои познания весьма жалки. Это о том, как человек днем и ночью с детства должен думать, что его господин близко. Признаться, я был удивлен, что варвары знакомы с учением Конфуция…

Асахине пришлось прерваться, потому что господин Аоки залился смехом.

— Здесь неверный перевод, — дайнагон постучал по закрытой книге. — Слово «лорд» надо переводить не как «господин», а как «Бог». Что ты знаешь об учении христиан, Тэнкэн?

Все, что Тэнкэн знал о христианстве, можно было записать четырьмя знаками на ногте большого пальца.

— Оно отвратительно, — неуверенно начал он. — Оно развращает умы людей и толкает их к смуте… — тут пришлось умолкнуть, потому что получалась чушь: он сам, Тэнкэн, по доброй воле примкнувший к явным смутьянам, кого-то будет порицать за побуждение к смуте? Не смешно ли?

— Чушь, — снова сказал дайнагон, и опять вымел из воздуха нелепость веером. — Дело вовсе не в этом. Дело в том, что христиане отвергают всех других богов, кроме своего. Их Бог дал им страшную силу, они распространились по всему лику земли, как чума. Но за это они предают ему свои сердца, и он их пожирает, а они едят его плоть. Ты думаешь, что они научат тебя строить машины? Возможно. Но твое сердце уже не будет больше сердцем японца, не будет истинным сердцем, которым только японцы и могут обладать. В него проникнет демон, которому они поклоняются. Вот в чем главное зло. Тебе не нужно ехать учиться к варварам. Они уничтожат твое сердце. Сожги это.

Книга шлепнулась перед Асахиной на татами.

— При всем моем уважении к вам, — тихо сказал Тэнкэн, — я не могу. Это подарок господина Сакума. Последний подарок. Я не могу так поступить.

— А ведь я тоже твой благодетель, — мягко сказал господин Аоки. — Я далее тебе кров и пищу, предлагаю службу. Даже одежда на тебе — из моего дома…

— Если вы потребуете оставить все ваше у

вас, я уйду нагим, — спокойно ответил Асахина. — К сожалению, я не смогу вернуть вам пищу, но обещаю оставить то, во что она превратилась.

Смех господина дайнагона вновь раскатился переливами, похожими на звуки водяной цитры.

— Не нужно уходить, Тэнкэн. И книгу не надо жечь — я проверял тебя. Мне нравится твоя верность.

— Позвольте заметить, что вашему покорному слуге не нравится этот способ проверки.

— Твоя смелость мне нравится тоже. Поживи пока здесь, подлечи ногу, отдохни, развлекись. Молодым людям нужно иногда развлекаться. А кстати, нынче вечером мои люди отправляются веселиться к Янаги. Не желаешь ли составить им компанию?

— Благодарю покорнейше, нет.

— Ну а я настаиваю, — бросил господин Аоки. — Ато! Ато, подойди сюда.

Ато, ждавший за порогом, отодвинул фусума и поклонился.

— Возьми Тэнкэна с собой, — тон господина дайнагона был самый непринужденный. Тон человека, не представляющего, что ему могут отказать. — Юноше нужно развеяться.

* * *

Кэйноскэ прежде никогда не хотелось нарушить статью устава, которая запрещает поединки по личным мотивам. Ту, что запрещает покидать ополчение — хотелось, а эту нет. Пока не оказалось, что эти мерзавцы Ямадзаки, Сайто и Тодо привели его в веселый дом, чтобы подсунуть под него женщину.

Еле вырвался Кэйноскэ от размалеванной шлюхи, сказавшись, что живот разболелся до невозможности, и если он сейчас же не доберется до отхожего места, то ему сделается плохо прямо в этой комнате. Надо сказать, не очень-то и соврал: отвратительная почти до рвоты была шлюха — толстозадая, писклявая, вертлявая. И как только Ямадзаки пришло в голову, что он польстится на такую? Как господину Хидзикате пришло в голову, что он хоть на кого-то здесь может польститься?

Он ожидал какого-то подвоха, когда Хидзиката сказал «это приказ». Сначала думал, что господин фукутё сам соизволит втайне прийти сюда, скрыв лицо под глубокой шляпой. Потом, когда выпили уже довольно много, а Хидзиката все не появлялся, Кэйноскэ подумал другое — что фукутё намекнул за кем-то из троих проследить, и старался внимательно слушать разговоры. Но троица собутыльников не говорила ни о политике, ни о делах отрядных, а все больше о своей жизни и юношеских годах, девки подливали, хихикали и играли — одна на барабанчике, вторая на сямисэне, третья на кото, а четвертая, самая разодетая, танцевала. Именно она после танца подсела к Кэйноскэ, разговоры принимали все более непристойный оборот, и наконец выяснилось, что Кэйноскэ грубо провели. Под насмешливые и похабные напутствия ему пришлось проследовать за размалеванной тварью через внутренний садик в дальние комнаты, откуда насилу удалось вырваться.

Сначала он хотел вызвать всех троих, но, пока спускался, сообразил, что они не согласятся, потому что — устав. Но можно было попросту выругать их как следует, или нет, еще лучше — сохранив достоинство, молча уйти…

Но чтобы уйти молча, нужно взять меч и надеть сандалии, а меч стойке у входа. Чтобы до него добраться, следовало пройти мимо комнаты, где оставшиеся трое продолжали пировать с девками.

— Спорим, что у нее ничего не выйдет? — услышал он голос Сайто. — Ты напрасно отправил с ним Хацугику. С ним надо было отпустить вот эту, как тебя…

— Химавари, господин, — пролепетала девушка. Кэйноскэ узнал ее голосок — она играла на барабанчике и пела.

— Химавари так Химавари, — миролюбиво согласился подвыпивший Сайто. — Она щупленькая, как мальчишка, может, ему бы и понравилась.

— Госпожа Хацугику — лучшая ойран, — бойко возразила девица, игравшая на сямисэне. — И самая опытная.

— Я подумал — раз ее прозвание «Первая хризантема», пусть и у Миуры она будет первой, — оправдывающимся тоном проговорил Ямадзаки. Все засмеялись. Кэйноскэ стиснул кулаки и осторожно прошел мимо двери.