Дело дрянь
Шрифт:
— Да. Вы сравнительно легко отделались! — говоря это, он словно сам себе не верил.
— Так что случилось? — спросила я.
Доктор оглянулся на военных в штатском.
— Вам сейчас нельзя волноваться, — вставила вдруг женщина-врач. — У вас множественные ушибы и слабое сотрясение мозга. Вам нужно поспать еще несколько часов, а потом пройдете процедуры, осмотр, и вас можно будет выписывать.
— Выписывайте, — кивнула я. И посмотрела на доктора, который опять повернулся ко мне.
— Мы и выпишем, если не будет осложнений, — кивнул
— Простите, лейтенант Иванова, — сказал один из них, делая шаг вперед, — меня зовут Сергей Ефремович Горбатенко. — Он вытащил из-под пиджака корочки, которые я не стала подробно рассматривать, остановившись взглядом на его плоском, как блин, обрамленном тоненькой рыжей бородкой лице. — Если хотите, я сейчас расскажу вам, что и как произошло, а потом задам несколько вопросов. Конечно, если вы для этого нормально себя чувствуете.
— Слушаю, — сказала я, сообразив, что лейтенантом меня назвали потому, что в выданном документе фигурировало именно это звание.
Кажется, в голове наконец-то установился необходимый порядок, и теперь я с ужасом вспомнила происшедшее в самолете. Я внезапно поняла, что чудом осталась жива, и только теперь до меня дошел смысл изумленных взглядов присутствующих здесь людей.
— Господи! — воскликнула я, приподнимаясь на кровати и испытывая странное чувство нереальности. — Как же я осталась жива?!
— Вот и мы этому, извините, удивляемся, — произнес Сергей Ефремович Горбатенко, — потому что в живых из всех пассажиров и членов экипажа остались двадцать два человека, причем ни одного из них с состоянием лучше, чем тяжелое. Травмы разной степени и в разном количестве абсолютно у всех. И только вы — целехоньки!
— Понимаете, — вступил в разговор второй, более подтянутого и интеллигентного вида, в очках, лет сорока восьми—пятидесяти, — при авиакатастрофах это очень маловероятно.
— Да при них, мне кажется, вообще никто не выживает! — перетряхивая все свои познания по данному вопросу, удивилась я. — Как же так получилось?
— Дело в том, — отозвался второй, — что в данном случае имела место не авиакатастрофа в прямом смысле этого слова, а только факт нескольких поломок, благодаря которым посадка произошла очень неудачно, но все-таки произошла. При этом дополнительных, механических взрывов было всего два, оба очень локальные, а начавшийся в трех местах пожар потушили уже через двенадцать минут после посадки.
— Подождите, — попросила я, — так что же там все-таки случилось?
— Сейчас над этим работают эксперты, — ответил Ефремович, пожимая плечами. — Скорее всего бомба, террористический акт очередной…
— Как вы можете! — почти прошипела женщина-врач. — Очередной!..
Пожилой коллега также посмотрел на Горбатенко с укоризной.
— Понимаете, — принялся объяснять он, — сейчас вскрыли «черный ящик» и часа через два составят первичную схему. То есть первую гипотезу, основную. Но я был на месте происшествия, в общем-то,
— Ну?
— Один из летчиков пришел в сознание и рассказал комиссии о том, что стюардесса обнаружила бомбу с часовым механизмом и они успели обезвредить ее. То есть они отключили основную взрывчатую массу от взрывателя и спрятали ее в сейф. Но взрыватель все равно сработал, там был, наверное, тротил или другая взрывчатка, это неважно; важно, что взрыв был довольно серьезный, и те, кто находился рядом, погибли. Вспомните, пожалуйста, лейтенант, что вы слышали, видели и чувствовали в процессе падения?
— Я спала и проснулась, наверное, от взрыва, — ответила я, до сих пор не совсем придя в себя от пережитого ужаса и сознания того, что едва-едва, каким-то невероятным чудом осталась жива и, главное, цела!
— Вспомните, пожалуйста, — настаивал пожилой. — Сразу же после взрыва что было?
— Такое чувство, что заложило уши. Наверное, он был очень громкий, и я оглохла на некоторое время… — Я остановилась, увидев, что он отрицательно качает головой. — А что тогда?
— Разгерметизация и перепад давления. — Они с Горбатенко переглянулись.
— А дальше? — спросил пожилой.
Я вкратце рассказала им все, что помнила, в том числе и про внезапное отключение сознания в самом конце — при ударе.
— Это нервный срыв на фоне нарастающего давления, — объяснял врач, заботливо поднося к моим губам стакан горьковатого травяного напитка.
— Пустырник, валерианка, — определила я. — То есть от этого взрыва, — уточнила, допив поистине целебную смесь, успокаивающую нервы, проясняющую голову и даже слегка приглушающую боль, — и произошла разгерметизация, потом пожары и два, как вы сказали, мелких локальных взрыва внутри самолета?
— Да, — ответил Горбатенко. — Пилоты почти дотянули самолет до посадочной полосы, но прямо над ней, метрах в пяти, отказали все сервомеханизмы, и самолет буквально упал на полосу. Вот от этого удара и произошло больше всего смертей и ранений. Да еще и пожары, — он махнул рукой.
Врачиха, бледная, наклонилась над моим делом и что-то там писала.
И только тут, в полной тишине, я вспомнила о моем бедном, страшненьком и беззащитном Заморыше.
— Послушайте! — воскликнула я. — Со мной в рейсе был котенок, рыженький такой! Его зовут Заморыш, никто не знает, не видел?..
Это было практически безнадежно, но врач пообещал мне позвонить спасателям, которые работали у самолета в первые полчаса, освобождая из-под мешанины железа и пластика останки пассажиров и экипажа.
И примерно через три часа мне стало известно, что первым из дыма затухающего пожара на белый свет выбрался не человек, а рыжий котенок, орущий, по словам спасателей, громче, чем не заглушенная в спешке аварийная сирена.
По словам тех же спасателей, его схватили и оттащили, а затем кто-то всунул его в руки находящейся поблизости девчушке, кажется, студентке. Кореянке, что ли, — в общем, восточного типа.