Дебют
Шрифт:
Ричард, однако, вполне допускал, что на то, чтобы полоснуть лезвием, которое застыло прямо у его горла, времени потребуется еще меньше.
Ситуация патовая, не считая лишь того, что Глок у него был без глушителя, и стрелять ему, ставя на уши всю округу, честно говоря, не очень-то и хотелось.
И оппонент его, хитрая скотина, это тоже понял.
И покачал головой.
— Сначала ты, — сказал он, — я не убивать приехал. Разряжай пушку и бросай в угол, ни тебе, ни мне. Потом подберешь.
Ричард еще раз оценил своего оппонента. На лице вроде постоянная ухмылка, но взгляд непробиваемый.
Делать нечего.
Обойма выпала на пол. Аккуратным, медленным движением Ричард опустил ствол — и оппонент его в знак подтверждения своих намерений немного опустил лезвие. Не так далеко, чтобы им в ту же секунду нельзя было провести атаку, но Ричард оценил жест.
Плавно передернул затвор — пуля из ствола пистолета упала на пол — и отбросил в сторону оружие.
Его оппонент убрал нож за спину — похоже, ножны горизонтально крепились у него на ремне сзади — так, чтобы их не было видно под рубашкой, но в то же время оружие было в мгновенном доступе под правую руку. Четко, профессионально.
Мужчина медленно поднялся, сквозь зубы сказал что-то неприятное об их ситуации на языке, в котором Ричард признал русский. Когда Ричард служил в спецподразделении военно-воздушных сил Великобритании в силу особенностей того времени учить ему пришлось арабский язык — война с террором, все дела, — но с русским языком он был знаком достаточно, чтобы признать тот на слух. Особенно учитывая то, что ругательства на русском языке разучивали в первую очередь даже на языковых курсах для дипломатах — что уж говорить о солдатах.
Ричард не был уверен на сто процентов, но, кажется, то, что он услышал на русском, было неким эмоционально заряженным посланием всему миру в перемешку с упоминанием какой-то то ли лошади, то ли коня. В целом, надо признать, соответствовало моменту.
— Я не буду свет включать, — сказал русский. — Так поговорим. Парнишка все равно сбежал, так что торопиться уже поздно, — он сел на кровать по диагонали от Ричарда, но с той стороны, где лежал пистолет — теперь Ричард не мог просто развернуться и броситься за Антоном — оставлять такую улику тут, в номере, да еще и русскому, он позволить себе не мог.
Вот только о чем им разговаривать?
— Знаешь, зачем русские за ним гоняются?
По одной этой короткой фразе Ричард сделал сразу два вывода. Первый вывод — человек, который сейчас сидел перед ним, находился вне военно-государственной машины страны, которая пыталась заполучить Антона. Был ли он полностью независимым агентом? Вряд ли. Но если бы он был полноценной частью системы, то сказал бы — “мы”.
С частью системы договариваться бесполезно.
С человеком, который был сейчас перед Ричардом? Кто знает, кто знает.
И второе — его оппонент сам не был уверен в ответе на свой вопрос. Он, безусловно, что-то знал. Что-то — но не все. Любопытство скрыть трудно.
Ричард покачал головой.
Русский улыбнулся.
И начал рассказ.
Он действительно знал не все.
Но то, что он знал, он потрудился изложить так, чтобы у Ричарда не появилось сомнений: даже если малая часть из этого была правдой — и как-минимум малая часть правдой была —
Случись то, на что намекал русский — и возврата уже не будет.
Они проговорили час.
Может быть, два часа.
После этого пожали друг другу руки. Русский ушел первым.
Ричард при свете карманного фонарика нашел на полу обойму, патрон, пистолет. Проводил Сергея взглядом из окна — он ушел по тому пути, о котором они условились, чтобы у Ричарда была возможность выйти из отеля, не остерегаясь засады.
Затем Ричард вышел из номера отеля сам. Оказавшись на улице, сделал звонок.
— Это я, — сказал он в трубку. — Он мне больше не понадобится, забирай.
И затем, отвечая на вопрос таинственного собеседника:
— Нет, выстрелов из него произведено не было.
мы обязательно встретимся
В тот же вечер, как только я прибыл в Лондон, — да что там вечер, сразу же после получения сообщения от него, — я хотел созвониться с Виктором: я нуждался в его рассудительности и стоическом спокойствии. К счастью, здравомыслие взяло вверх: лучше перестраховаться и не проводить такие разговоры из дома. Тем более, чужого.
Еще я думал о Даше. Странное ощущение: воспоминания о наших с ней непринужденных разговорах о походах, Карелии, экспедициях и этнографии, пробуждали во мне какие-то теплые и светлые чувства, от которых становилось не так одиноко. А ведь мы были едва знакомы!
Я хотел ей написать. О том, как прошел через лес в Финляндию, и как меня подобрал дальнобойщик, и как мы доехали до Оулу, и как я невзлюбил Турцию с ее лицемерными чистильщиками обуви и жадными таксистами, и перелет до Лондона. Я почему-то был уверен: она поймет.
Но здравомыслие взяло верх. Что я ей вообще напишу? Как я ей объясню, почему я в бегах? С чего мне вообще начать? Да даже если бы у меня и появился способ это сделать, не вываливая на Дашу тонну информации, знание которой ей может только навредить, то сделать это безопасно, так, чтобы никто этого не отследил, было невозможно.
Только при личной встрече.
На следующий день я поехал в центр Лондона. Оделся поприличнее, насколько это было возможно в моих обстоятельствах: наскоро отстиранные джинсы (в рюкзаке у меня были еще тактические брюки с кучей карманов, но я справедливо рассудил, что они в городе будут смотреться более вызывающе, чем потертый бежево-синий символ несбыточных мечтаний американского рабочего класса), фланелевая рубашка в темную клетку, да неизменная ветровка. Ботинки, в которых я прошел через пограничный лес, увы, остались в том злополучном номере отеля в Стамбуле — так что удовлетворился старыми кедами еще из тренировочного лагеря. Кеды мне нравились — такой, знаете, олдскул, да еще и важные воспоминания, но вот бегать в них я больше не хотел. Минут десять трусцой — еще ничего, но если на этом не остановиться, то ноги и спина начинали напоминать о том, что мне уже больше не восемнадцать, а уже целых двадцать семь лет.