Давай вместе
Шрифт:
— Не знаю, — отвечаю я. Во-первых, она закрывает мне обзор, а во-вторых, я слишком долго концентрировал внимание на картине. Сейчас нужно отвлечься, отдохнуть, прежде чем я смогу объективно оценить работу. — А ты что скажешь?
— Мне нравится, — говорит она, повернувшись ко мне лицом.
Я польщен. Мне она тоже нравится. Очень.
Мы познакомились две недели назад на вечеринке у моей сестры Кейт в честь ее двадцатилетия. Кейт учится в университете, изучает историю и испанский язык. А ее парня зовут Фил. Он в том же университете изучает французский. Она познакомилась с Маккаллен на первом курсе, они подружились, умудрились сохранить
Кейт уже успела ей много обо мне рассказать, а кроме того, моя картина, которую я подарил ей на день рождения, висела у нее в гостиной. Так что завязать разговор не составило труда. Маккаллен спросила меня о картине. В школе она изучала живопись и до сих пор проводит выходные за рисованием. Я спросил, почему она бросила рисовать, и она ответила, что из-за родителей. Они считают, что живопись может быть просто хобби, а тем временем ей следует приобрести достойную профессию. Я рассказал, что больших успехов пока не добился — продал всего три картины и удостоился положительных отзывов после того, как пару месяцев назад тайком устроил свою выставку в галерее Поли. Она спросила меня, над чем я в данный момент работаю. Я был пьян, она была прекрасна, и, поскольку до сих пор ей удавалось уклониться от моих приставаний и она явно не собиралась ехать ко мне домой, я сказал, что планирую сделать серию рисунков с живой натуры. Потом попросил ее позировать и очень, очень, очень молил о согласии.
И о чудо! Она сказала «да».
Точнее, она сказала:
— Сколько?
А я ответил:
— Если откровенно, я надеялся, что ты согласишься позировать бесплатно.
— Еще чего! — ответила она.
— Двадцать фунтов? — предложил я.
— Тридцать.
— Договорились.
И вот, пожалуйста, я только что ее рисовал.
Маккаллен идет к дивану, открывая мне вид на холст. Я перевожу взгляд с нее на картину и обратно. Как-то они не сопоставляются. Не потому, что портрет не похож. Просто в течение нескольких часов я пытался перевести ее изображение из трехмерного в двухмерное, и она перестала для меня быть единой личностью, а представлялась лишь сочетанием контуров, теней и света. Теперь, когда в моих глазах она обрела обычные формы, вернулась и ее личность. Она уже была не объектом изучения, а объектом желания, и мне хотелось к ней прикоснуться. Очень хотелось.
Вообще-то это желание не покидало меня с того самого момента, когда Маккаллен появилась у дверей дома. Примерно через три минуты после того, как я поставил машину Мэтта на место — тютелька в тютельку — и перестроил обратно сиденье и зеркало. Я сварил ей кофе, поболтал немного и показал мастерскую. Она разделась в ванной и прошла в мастерскую, завернувшись в полотенце. Я повыпендривался, водружая холст на мольберт и пытаясь не пялиться на нее, пока она шла по комнате. Старался создать комфортную атмосферу, чтобы она не смущалась.
— Куда мне лечь? Где ты предпочитаешь? — спросила она.
Здесь. На бильярдном столе. В душе. На пляже. В самолете. На постели. Вариантов было сколько угодно, и в других обстоятельствах я бы выбрал один из них и воплотил фантазии в жизнь. Но профессионал я или нет? Я художник, она — моя модель. Я плачу ей за то, чтобы она пришла сюда и разделась. И вот она здесь, обнаженная, ради искусства и денег, разве не так? Так. Разговор окончен.
— На диване, — ответил я. — Располагайся поудобнее.
Она
— Так хорошо?
С эстетической точки зрения так было идеально. Она лежала на животе, опустив голову на скрещенные руки, и смотрела на меня. В этой позе она была так естественна, словно только что проснулась. И свет был хороший. Тень падала на изгиб ее ног ниже колена. Да, практически идеально.
— Нет, — сказал я, — не очень. Попробуй лечь на бок лицом ко мне.
Понимаете, профессиональная этика — это, конечно, хорошо. Но должны же быть какие-то способы компенсировать бедность и одиночество художника. Она перевернулась, прикрыв грудь руками.
— Так лучше?
— Немного. Но попробуй убрать руку, положи ее на бедро.
Она убрала руку.
— Да, так намного лучше.
Я посмотрел на нее, потом на холст, потом нахмурился, потом снова на нее.
— А теперь согни немного ногу. Еще немного. Отлично. Замечательно. — Я кивнул, соглашаясь с собой. — Тебе удобно?
— Нормально, — ответила она, не шевелясь.
— Хорошо, — подытожил я, тоже не шевелясь, остолбенев от восторга.
Что можно сказать о страсти? Об одержимости? Это необыкновенно сильные проявления человеческой натуры.
Мне кажется, положение холостяка можно сравнить с осадой. Ты мысленно составляешь список требований и отказываешься сдать холостяцкую крепость, пока не появится она — Твоя Единственная, — и когда ты уже успокоился, решив, что все под контролем и тебе ничто не угрожает, страсть, как штурмовой отряд, взбирается по стенам и проникает внутрь через окна, с автоматами наперевес. Ни одна защита не устоит под ее натиском.
Так все и происходит с Салли Маккаллен. С тех пор как я впервые увидел ее, мое воображение практически постоянно штурмуют фантазии о ней. Больше всего меня беспокоит то, что эти фантазии самым вопиющим образом нарушают мой Кодекс Чести Холостяка. Я грезил, как мы с ней:
а) гуляем по улице, взявшись за руки;
б) вместе лежим в постели на рассвете, и я смотрю на ее лицо, такое милое и спокойное во сне;
в) сидим за уединенным столиком в ресторане и, пристально глядя друг другу в глаза, смакуем вино.
Сами видите, это совсем не то, чему учит настольная библия Холостяка. Хотя, если подумать, она вряд ли сможет воплотить в себе прочие черты Моей Единственной. Например, я не могу себе представить, что:
а) уехав от нее на шесть месяцев по обстоятельствам от меня не зависящим, я могу быть уверен в том, что она дождется моего возвращения;
б) мы живем с ней под одной крышей;
в) я предлагаю ей выйти за меня замуж.
Но все-таки после разрыва с Зоей больше других подходит под описание Моей Единственной именно Маккаллен. А в данный момент этого вполне достаточно.
— На сегодня все? — спрашивает она.
— Да, спасибо. Ты была очень терпелива.
Она берет с пола полотенце и оборачивается в него.
— И что теперь?
Хороший вопрос. Я задавал его себе тысячу раз за последние несколько часов. Мне бы хотелось ответить что-то вроде «До дня рождения Мэтта у меня есть еще часа три, так что можем воспользоваться ими и завалиться в постель». Но в реальной жизни Маккаллен за весь день не подала ни одного повода полагать, что согласится на такой вариант. Поэтому я предлагаю что-то более двусмысленное: