Дарите любовь
Шрифт:
История приключилась зимой. Тридцать пять лет назад. Мы тряслись в наполненном саранском автобусе. Две сестренки. Одна школьница, вторая в детский сад ходит.
Впихнуться в переполненный транспорт самое настоящее приключение: глаза на лбу, пуговицы на асфальте, ноги оттоптаны. А мелкая – целая, невредимая, мною втиснута недалеко от входа между сидящими гражданами. Рядом с ней в углу бабуся, хорошо за семьдесят, но бодрая, веселая, трещит, болтает с соседкой. Везет большую корзину, снаружи завязанную платком. Сквозь плотную ткань пробивается наружу сногсшибательный
Автобус тыр, дыр, трясется, везет нас домой. Сбоку цепляюсь за поручень, зеваю, стараюсь, чтобы меня толпой не оттащило слишком далеко от уютно пристроившейся Шумак-младшей. Она полна энергии, головой крутит. И вот вижу я, что детский любопытный взгляд все чаще и чаще останавливается на корзине…
Ох. Отвлечь ребенка не могу, ибо повисла, зажатая между добрыми согражданами в полутора метрах от сестренки.
Людмила водит острым лисьим носиком, жадно и шумно вдыхает запах и окончательно концентрируется на источнике головокружительного аромата. А дело-то зимой… Все ж еще и замерзли.
До нашей остановки еще пилить… и пилить. Детка вздыхает. Снова вздыхает. На нее обращают внимание.
Минуту они с хозяйкой корзинки друг друга разглядывают. Лицо старушки делается расслабленным, мягким. Она перестает болтать с соседкой и обращается к малышке:
– Хочешь?
Людмила энергично кивает, помпон трясется вверх-вниз.
Старушка с кряхтением наклоняется, отвязывает платок с одной стороны…
Запах врывается в салон и наполняет его весь – от водительской кабины до задней площадки. Нервно и жадно сглатывают несколько человек сразу.
Бабуля достает внушительного размера пирог и протягивает. Да, она не спросила меня, можно ли ей сладкое. Да, она вообще плевать хотела на всякую такую ерунду типа, а имею ли я право чужому ребенку еду предложить… И что? Не про это речь.
Раньше, чем добрая женщина вытянула руку, детка уже стряхнула с лапки варежку на резинке, сцапала угощение и вгрызлась в него. С урчанием. Так котята умеют и человеческие детеныши.
Ворчит, жует. Причмокивает. Ест так вкусно, что в улыбке расплываются сама бабушка, ее соседка. Затем пара хмурых мужиков, явно рабочих. А мне-то неловко. И сверху, сбоку, прокашлявшись, я подаю голос:
– Люда! Люда! Ау! Что надо сказать?
Она оборачивается. Шапка набок. На щеках повидло, на подбородке крошки. Глаза сияют, как фонари. Смотрит на меня в короткой попытке сосредоточиться. Потом кивает. Мол, поняла, поняла. И, облизнувшись, ищет взгляд благодетельницы, которая ее угостила. Все, включая меня, ждут детскую благодарность. Типа, вкусно. Спасибо.
Голос у ребенка звонкий. Ясный. На весь салон она говорит с возмущением:
– А Наташе не дали!
Первыми заржали рабочие. Потом хозяйка пирожков. Следом покатились остальные пассажиры. По-моему, смеялся даже водитель.
Мне сначала стало стыдно. Аж уши бордовые. В жар бросило. Потом успокоилась немного. Пять лет малышке. Ничего страшного.
А вот и наша остановка. Пора
Она пихала мне несколько пирожков, махала рукой, как родной, которую провожает с теплом и радостью.
Закрыв двери и удаляясь дальше по маршруту, автобус снова дружно грянул смехом. Видимо, в ответ на чью-то реплику, которую я уже не слышала.
Мы шли домой. Снег похрустывал под ногами. Ребенок, теперь уже не спеша, жевал второй пирожок.
Бабуля
Диана выросла в детском доме и только недавно научилась не стесняться этого факта. Ох, досталось ей в жизни – до сих пор в памяти холодные прутья кровати. Нет, детей там кормили, одевали, учили. По праздникам всей «семьей» пекли пироги. Вот только не хватало сил штатным мамам. И зарплаты не хватало.
Поэтому мамы часто менялись. Только успеваешь к одной привыкнуть, как она уже исчезла. Приходит новая. Ты ее обнимаешь, а она смотрит на часы – надо успеть на улицу всю группу вывести.
Нет, не наказывали. Не обижали. А только душа Дианы потихоньку каменела. Ну, а как быть ей, душе, если из нее все время с кровью вырывают кусочки?
К 18 Диана стала высокой, стройной красавицей с холодными глазами. Отучилась на повара и поскорее устроилась на работу, чтобы получить себя в полное свое распоряжение. Чтобы себя содержать, чтобы себя уважать. Любить?
Нет. Диана не знала, как это.
Потом – будто компенсацию за тоску – она получила диплом, приглашение работать в одном из центральных кафе и ключи от однушки на окраине.
Это было невероятное счастье. Диана не чувствовала усталости, работая в две смены, чтобы поскорее обустроить дом. Каждая самостоятельная покупка для нее была событием – утюг, скромный диван, простенький, но СВОЙ стол на кухню…
За год она обросла солидным хозяйством, в котором было все необходимое, кроме одного – уюта. А где было научиться уюту? Повторить детдомовский интерьер с фикусами и розовенькими гардинами она не хотела. А какой-то другой не видела. В общем, квартира ее была больше похожа на берлогу холостяка, чем на домик принцессы.
Но ее все устраивало. И то, что коллеги не сильно пристают с расспросами о личной жизни. И что друзей особенно нет. Отчего-то ей совсем не хотелось дружить и общаться. Как будто в детстве выключило какую-то важную кнопку.
Если вдруг на улице на нее смотрел симпатичный парень, Диана опускала взгляд и старалась поскорее убежать. Не любила, когда спрашивали, как пройти куда-то – просто махала рукой и тоже убегала. Вот не могла переключиться на отношения с людьми, хоть убей.
В тот вечер она бежала с работы, сгибаясь под тяжестью пакетов с краской, кистями, клеем. Решила в выходные самостоятельно покрасить балкон. Цвет хороший, немаркий – темно-серый… Прокручивала в уме, чем прикроет пол, куда нальет растворитель…