Дарите любовь

Коллектив авторов

– Баб, у них был нож.

– И?

Сан Саныч полез в карман, достал, положил на стол.

– Отнял. Ну и накостылял им, само собой. Сбежали. Мне ж за ними не гнаться. Решил внучку вашу до платформы проводить. А она вцепилась, как клещ. Что ей страшно. Вот и… даже к вам, домой.

Анна Ивановна не встала на колени. Не принялась целовать разбитые, грубые, в мозолях руки внучкиного спасителя.

Она просто чуть прикоснулась к ним своими двумя морщинистыми сухими лапками. Потом обняла мужчину как родного.

Отстранилась. Перекрестила.

Сказала с глухой решимостью:

– Веру. Ох. Машу попрошу вас в ее помянник внести. Чтобы утром она о вашем здравии молилась. И сама тоже буду. Что я еще могу, дура старая? Чем вас отблагодарить?

– Баб!

Подорвалась с места Алена, ломая торжественность момента.

– Баб! Шарлотка горит!!!

Позже после короткой суматохи они соскоблили темную корочку по бокам немного пострадавшей выпечки. И ели вкуснейший на свете пирог. Пили чай с молоком. Потом явилась Наташа. Увидела лицо дочери, но начать орать не успела. Анна Ивановна утащила дочь в комнату, торопливым шепотом все объяснила.

Наташа пробовала совать Сан Санычу деньги. Он обиделся.

Анна Ивановна посадила дочь штопать капюшон защитника. Собрала ему с собой кексы, половину шарлотки. Положила пару пачек чая.

Спросила – что еще?

Бедно, хоть и тепло одетый-обутый в довольно чистое, но латаное-перелатаное, он смущался и отнекивался.

Позже все вместе ели овсяную кашу. Ничего, что поверх сладкого, – хорошо пошла. Анна Ивановна из комнаты еще раз хотела набрать Маше. Но подружка была занята. И поговорить, рассказать не получилось.

До платформы Сан Саныча отправилась провожать Наташа.

Перед сном Алену уже глубоко ночью затрясло. Она замерзла, стала плакать. Анна Ивановна хлопотала. Завернула в одеяло, дала чаю с малиной. Села рядом. Обняла.

Внучка пищала, скулила и жаловалась, как ей было страшно. Бабушка, сама ребенок войны, хорошо понимала девочку. Очень хорошо. Пару часов сидели в обнимку.

Анна Ивановна рассказывала про свою маму, про не вернувшегося с войны папу – прабабушку и прадедушку Алены. Про жизнь в пятидесятые. Как решила стать учительницей.

Как познакомилась, когда думала, что ее поезд уже ушел, со своим мужем. Алена не перебивала. Она смутно помнила, что дедушка-водитель давным-давно погиб в аварии, но что спас при этом беременную женщину с ребенком, нырял в реку за тонувшей машиной – не знала.

Когда Алена заснула, Анна Ивановна унесла чашку. Поблагодарила Матронушку за помощь, все же оглядываясь на дверь, не услышит ли Наташа, не решит ли дочь, что у матери крыша едет. На сердце было тепло. И это мягкое, робкое чувство сохранилось следующим утром.

Кузнецовы не просто стали меньше ругаться – почти совсем прекратили. По оценке Алены, процентов на семьдесят.

P. S. Сан Саныча они больше не видели. Так волновались, что в суматохе не спросили фамилию, адрес, телефон.

И ничего не удалось о нем узнать. Алена искала в Ромашкове. Пыталась

расспрашивать людей, но глухо. То ли он назвался ненастоящим именем, то ли жилье снимает. Поэтому даже с помощью участкового не смогли ничего выяснить про спасителя.

Алена не стала верующей. Но цеплять бабушку прекратила. Наташа ездила в монастырь к Матронушке, попала на послушание. Мыла, чистила, мела. Вернулась на подгибающихся от усталости ногах, но в хорошем настроении. Привезла маме платок с изображением Святой.

Соседский пацан Димка замечательно все сдал, поступил в Бауманку.

О! Алена научилась печь шарлотки, хлеб и кексики с лепешками. Теперь грозится освоить торты и печенья.

Санитарка

В бытность медсестрой я работала на посту в терапии. Среди персонала была пропасть разных чудаков, но многим могла дать фору санитарка – пусть будет Анной Ивановной (на самом деле ее звали иначе).

Анна Ивановна обожала красить губы ярко. То в оранжевый цвет, то в кроваво-красный. Поредевшие после пятидесяти лет кудри кокетливо торчали во все стороны. Выпирающий животик она называла арбузиком. Под домашние тапочки носила белые носочки, чтобы меньше натирать ноги.

Полы мыла истово, шустро и достаточно качественно.

У Анны Ивановны была бурная биография. Санитаркой она стала не просто так – ни на какую другую работу не брали. Нет, не пила, не прогуливала, не бузила. Но была особой влюбчивой, взбалмошной и острой на язык. А то, что прощается миловидным юным созданиям – у взрослых или пожилых людей кажется глупостью, конфликтностью.

Однако при всех недостатках пылкой натуры Анна Ивановна была замужем и вполне счастлива. Супруг знал, что благоверную время от времени «перемыкает». И надо просто переждать этот этап, как непогоду. Пройдет.

Анна Ивановна не изменяла мужу, если вы ждете горячих подробностей. Влюбленности ее были исключительно платоническими, хоть и бурными. Она пекла очередному объекту пирожки. Вязала носки. Словом, приносила дары.

Если ее отвергали – страдала. Могла закатить бурную сцену. Собственно, поэтому и вылетала с работы. Будет ли терпеть такое сверхличное отношение директор? Нет. Особенно от вахтерши или уборщицы.

Анна Ивановна страдала не слишком долго. Встречала очередного мужчину, который западал ей в сердце. И начинала чудить.

В больнице, где я ее встретила, Анне Ивановне полюбился один из хирургов. Но в отличие от многих предыдущих избранников, он к обожанию относился благосклонно. Пирожки ел и нахваливал. От носков тоже не отказывался – пригодятся натянуть под резиновые сапоги, в лес, на дачу. На трогательные открытки с котятами и сердечками реагировал улыбкой.

Словом, роман развивался, веселил коллег, в горячую фазу конфликтов и обид не переходил. Жена у хирурга тоже попалась спокойная, неревнивая. Хоть ей сразу же доброжелатели и доложили про влюбленную идиотку…