Дархай
Шрифт:
После папиной смерти ветлечебницу пришлось закрыть. Мама зверей побаивалась, а я никогда не смогла бы вести собственное дело. Да и будь жив папа, я бы никогда не посмела послать заявку на конкурс красоты. А так премия нас просто спасла. Посыпались предложения. Я спросила у мамы, можно ли, и подписала контракт с Карденом. Два года прошелестели яркими тряпками, парфюмерией, шикарными авто. Ни в одно из них я не села. Не спорю, среди ухажеров бывали и вполне симпатичные ребята, достойные и без заскоков. С ними было легко, весело, но забываться я ни им, ни себе не позволяла. Слова папы: "Доченька, Господь щедро одарил тебя, но помни: честь рода Маккелли - превыше всего", звучали в нашем доме так часто, что я совсем забыла бы их, не повтори этого папа перед смертью. Услышав слово "честь", мальчики
Но Аллан был не такой, как все. Он ни на чем не настаивал, но я с первой встречи поняла, что э т о произойдет, и когда произошло, не винила ни его, ни себя. Ведь мы собирались пожениться...
***
Я приехала в Ялту раньше шефа. Конечно, резиденция всегда содержится в полном порядке, но я обязана была проверить, оборудована ли комнатка для Эвелины. Она ведь существо капризное, хотя и очень доброе. Шеф любит посмеиваться над руководителями Союза, порою весьма язвительно. Мол, чувствуют они себя уверенно только в окружении хорошеньких женщин, как будто Галактика населена дураками и никто не понимает, что эти референтки умеют стрелять не только глазками. Что до моего шефа, он не любит охрану, он убежденный демократ, как и положено президенту ДКГ. Где бы он ни был - рядом с ним только Эвелина. Она очень смешная в своем матросском костюмчике, постоянно ухмыляется, почесывается и клянчит конфеты. Шимпанзе, милая слабость сильного человека. Шефа так и называют: "Человек с обезьянкой". А этот противный Сан-Каро пишет, что президент водит на поводке собственного предка. Мадам говорит, что живи Сан-Каро в Союзе, его сослали бы в Сибирь. Шеф, правда, отвечает, что увлечение Достоевским мадам до добра не доведет и что в Сибири теперь курорты, а в Союзе - демократия. Может, и не такая, как у нас, но тоже вполне приличная.
С Эвелиной я познакомилась вскоре после того, как Аль исчез, оставив непонятную, глупую записку. Контракт к тому времени закончился, я работала сестрой милосердия в госпитале Сан-Исидро, знаете - из категории "Все для ваших любимцев"? Ее привезли к нам на длинной черной машине с затененными окнами. Ножевые ранения были очень странными для зверушки. Впрочем, люди из Зоопсихологического Центра объяснили, что Эвелина не совсем обезьяна. Действительно, глаза у нее, как у человека, да и разум тоже. И умеет она очень многое. Бедняга так ко мне привязалась... Когда за ней приехали - кричала, отбивалась, плакала. Через три дня меня пригласили в Звездный Дом и разложили все по полочкам. Так я и стала секретарем президента ДКГ, а главное - нянькой, воспитательницей, подругой и старшей сестрой сверхтелохранителя Большого Босса.
***
...Аль позвонил мне и сказал, что завтра снова будет в Ялте. Мы договорились встретиться. Может быть, я не очень умна, но еще с того вечера знала, что он обязательно позвонит. И что больше мы уже не расстанемся.
Три года я ни к одной встрече не готовилась так, как в этот день. Прохожие оглядывались на меня чаще обычного; мужчины присвистывали, бабы шипели. Дверь номера была полуоткрыта, и я вошла без стука. Аля в комнате не было, а перед зеркалом разминался какой-то смуглый паренек в шароварах. Я вышла, посмотрела номер апартаментов и зашла снова. В комнате, оказывается, были двое. Парнишка, по-прежнему, у зеркала, а в кресле развалился лысоватый полненький человечек в халате с драконами. Он внимательно изучал свежий выпуск "Радостей Копенгагена". Увидев меня, лысенький засуетился, уронил куда-то журнальчик, встал и довольно изящно шаркнул ножкой:
– Какая приятная неожиданность!
Тут я его узнала. Вчера, в холле "Ореанды", он истошно кричал, что как ветеран земной сцены имеет все права расположить своего артиста именно на девятнадцатом этаже. Я спросила, где Аль. Они ничего не знали: парнишка только сегодня въехал в освободившийся номер. Извинившись, я вышла.
В баре прохладно и пусто. Вот и опять я - одна. Как три года назад. Совсем одна. Аль... не хочу называть тебя подлецом. Но как еще? Три года назад - и теперь... Трус, трус, трус. "Что у вас есть покрепче? "Билли"? Нет, лучше водки..." Тепло разливается по телу, в голове гудит. Зал понемногу заполняется. "Вот теперь, пожалуй, "билли". Двойной!" Я смотрю в полумрак: там смеются,
– Вставай, красотка. Йошко Бабуа будет с тобой танцевать!
Уйди, карлик... не хочу... не хочу...
– Я - Бабуа!
Становится совсем тихо. Все чего-то ждут. Отпусти руку, мне больно!
– Дэвочка, музыка ждет!
– Я никуда не пойду!!!– кричу изо всех сил.
– Я - Бабуа, и ты пойдешь со мной. Пока - только танцевать...
Он тащит меня из-за столика, и мне страшно. Голова раскалывается. Туман словно выдуло. Аль, трус, ничтожество! Эвелина, где ты?! Люди-и-ии! Нет, нет! Людей нет. Белые лица вокруг - как маски. Страх и интерес, шепот: "Бабуа, Бабуа, глядите, Бабуа!". И только давешний парень прорывает толпу. "Отпусти сестру, друг-землянин, ибо сказал Вождь: поднявший руку на сестру - плохой брат!" Скалится носатая рожа: "Отойди, бичо!" И шепот со всех сторон: "Отойди, это же Бабуа..." Но поверх шепотка - мелодичный голос: "Позволь напомнить, друг-землянин, что и так сказал Вождь: не внимающий брату - не брат!" Короткий смешок: "Понюхай, бичико, смертью пахнет!".
Меня отпустили, и я падаю на стул под омерзительное хихиканье. Прямо надо мной две тени, большая и крошечная. О чем они?
– Жаль, землянин, но сказано Вождем: не внимающий умолкнет...
Почему так тихо? Совсем-совсем тихо! Только медленно звучит в сумраке бара: "Дай. Дан. Дао. Ду", - и большая тень летит на визжащие столы, сметая вилки, фужеры, блюда с объедками. Какой грохот... и как раскалывается голова... Где я? Почему я тут? Кто-то маленький, чернявый, прикрывшись табуреткой, кричит: "Бабуа бьют!" - и к стенам отлетают пиджаки. Воняет пОтом. Парнишка деловит и спокоен, он вроде даже не движется - но вслед за пиджаками под стенки отправляются их владельцы. Вновь возникает носатый: в одной руке нож, в другой - обломок бутылки, он идет прямо на меня, мне страшно... но мальчик рядом, а на стойке, притоптывая пухлыми ножками, надрывается ветеран сцены:
– Бабуа, стой! Бабуа, ты его не знаешь - это артист! Лончик, я тебя умоляю, береги пальцы!
Снова рев и возня в середине зала. Ничего не вижу. Только обрывки криков:
– Атпусты! Получай, гад! Не нааааа... Всем оставаться на своих местах! Руки за голову! Хлопцы, атас! Ментовка! Лончик, не надо, они при исполнении!
На мой столик тяжело шлепается кобура с обрывком портупеи.
– Стррррелять буду! Шэни дэда...лять буду! Чем, волчина? У-хх! Дайдандаоду! Маляка! ААААА! Верни оружие, су... Не падхады, я Бабуа! Бабуа? Лончик, можно я ему чуточку ударю?
***
...Я не помню, как оказалась в номере. Толстяк, потирая оцарапанную лысину, убежал говорить о чем-то с сержантом. Боже, как стыдно...
Лон принес воды.
– Выпей, сестра, тебе будет легче.
– Почему ты меня называешь сестрой?
– Ты красивая. Ты похожа на птицу токон.
Боже, боже, боже... какие у него глаза! Он смотрит на меня, как я в детстве глядела на отцовскую Библию. Он же еще ребенок... Но он не карлик. Он - мужчина. С таким спокойно, такой не обманет, не бросит, не предаст. Принцы остались в сказках. Я одна... Господи, совсем одна... как плохо, как страшно быть одной, я не хочу, не могу быть одна. Иди ко мне!.. ну же, ну... какая у тебя гладкая кожа, какие мягкие волосы... нет, милый, нет, не больно... можно, все можно... поцелуй меня, скорее... не бойся, я хочу тебя, Аллан...
– Мое имя Лон!– он отшатнулся.– Тебе уже лучше, сестра?
Я провалилась в пустоту, и мне снились страшные сны...
Когда я открыла глаза, в висках ломило, горло пересохло; аккуратно одернутая юбка прикрывала колени, а на голом полу под зеркалом спал мальчик... как же его имя?
Я не стала будить. Зачем? Стыдно...
В холле ко мне подошли двое в строгих черных костюмах. Учтиво приподняв шляпу, тот, который казался постарше, негромко сказал:
– Синьорина Маккелли? Дон Аттилио Шарафи приносит вам свои глубокие соболезнования...