Дар
Шрифт:
Бык высвободил рога, но Мигель по-прежнему не отпускал Велосо. Он зашептал на ухо своему пленнику:
– Мне бы хотелось помочь вам, но ведь я одноногий… Понял, сукин сын?
Рога во второй раз ворвались в живое тело. Мигель отпустил недруга, и Велосо грузно рухнул наземь. Исабель посмотрела на неподвижное тело супруга.
– Он мертв? – испуганно шепнула она.
Мигель, облокотившись на ограду, тяжело дышал. Он ничего не ответил ей. Медленно отошел от загородки и двинулся к дому. Но Исабель, бросившись следом, догнала его.
– Мигель… прошу тебя, обними меня. Я так напугана. Ее руки обвились вокруг его пояса, она
– Исабель, не надо… – Он высвободился из ее рук. – Мне хочется выпить.
Она передала ему бутылку шампанского.
Он жадно припал к бутылке, словно его вдруг охватила невыносимая жажда. Затем, внезапно обессилев, опустился на траву.
Исабель встала в траве на колени рядом с ним.
– Я так тебя люблю… И я рада, что его не стало. Она принялась целовать его лицо, слизывая со щек соленые струйки пота.
– Теперь я принадлежу тебе полностью, – вырвалось у нее.
– Лучше приведи себя в порядок. Нам надо оповестить власти о случившемся.
– Но что же мы им скажем?
Он заговорил мягким голосом, однако же с нескрываемым сарказмом.
– Твой муж был смелым человеком. Когда я поскользнулся на арене, он бросился туда, чтобы спасти мне жизнь.
– Да-да, ты прав. Именно это мы и скажем.
– Пью за его бесстрашие!
Мигель сделал еще один долгий глоток и закрыл глаза. У него раскалывалась голова.
И тут он почувствовал, что пальчики Исабель расстегивают ему ширинку. Открыв глаза, он сквозь пьяную дымку увидел черную громаду быка посередине арены. У ограды лежал изуродованный труп Велосо.
Он поглядел на Исабель. Неужели она не видит того же самого, что и он? Но взгляд ее лихорадочно блестящих глаз был сфокусирован только на Мигеле. Он еще раз глотнул шампанского, а она уже тянулась жадными губами к его рту. Он выпустил шампанское в ее раскрытый рот.
– Я знаю, что ты сделал это ради меня, Мигель, – хрипло прошептала она.
Ее губы с размазавшейся помадой кривились в дикой усмешке.
А им владело отвращение к тому, что он только что совершил. Он ненавидел себя. Он ненавидел ее. Но уйти отсюда ему было не дано. Он лежал в ступоре – лежал и не мог шевельнуться.
Он почувствовал, как она, припав к нему, принялась целовать его…
Глава III
Подъезжая верхом на жеребце по кличке Спорт к стойлу, Патриция отерла пот со лба; ежедневный объезд фермы на этом заканчивался. Стоял необычайно теплый и влажный августовский вечер, москиты вились тучами, воздух был душен и тяжел. На фоне уже потемневшего неба проносились силуэты вспорхнувших с крыши сарая летучих мышей. «Рано что-то сегодня проснулись летучие мыши, – подумала она, – должно быть, им тоже неймется в такой духоте». Ее любимый далматин по кличке Таксомотор (из-за черно-белого – чуть ли не в шашечку – окраса) тоже был далеко не так стремителен, как всегда. Как правило, он успевал за время объезда проделать втрое больший путь, чем она сама, описывая вокруг Спорта беспрестанные круги, но сегодня он лениво плелся за лошадью.
Девушка привязала коня у входа в стойло и пустила воду, собираясь помыть его. Она боролась с искушением встать и самой под прохладную струю – во всем, что на ней было надето.
Конечно, у нее было много конюхов, но после езды ей нравилось помыть Спорта самой – таким
Она купила этих лошадей несколько месяцев назад, когда, во вторую годовщину трагической гибели отца, решила в одиночестве предпринять путешествие, которое они когда-то мечтали совершить вдвоем. Доктор Соломон предостерегал ее против чрезмерного погружения в прошлое, однако совершить такую поездку она чувствовала себя просто обязанной.
Патриция проехала по всей Португалии, представляя себе, будто путешествует вместе с отцом, пытаясь вообразить, куда бы он ее в том или ином месте повел или повез и что бы он при этом сказал. Его последние слова по-прежнему звучали у нее в мозгу: «Мне нужно рассказать тебе нечто очень важное». Почему-то ей казалось, что ключ к этой тайне может найтись в Португалии. «Но что же могло быть настолько важным?» – вновь и вновь спрашивала она самое себя, загорая на пляжах в Тройя, осматривая храмы и дворцы в Лиссабоне. Ответа на свой вопрос она так и не нашла.
Тогда, два года назад; отец хотел посетить Учебный центр верховой езды Пауло Кардиги, в котором подготовка и лошадей и наездников по-прежнему проходит по правилам и в стилистике эпохи Возрождения. И, разумеется, она отправилась туда – и с восхищением увидела великого мастера за работой. Повинуясь мгновенному душевному порыву, она попросила Кардигу преподать ей его искусство, однако он объяснил, что на это потребуется, как минимум, шесть месяцев. Поскольку она была не в состоянии отвлечься на столь долгий срок от забот по ферме и от хлопот по пополнению фонда больницы Тома Кигана, Патриция принялась умолять мастера найти какое-нибудь компромиссное решение. Возможные расходы не имели для нее никакого значения. В конце концов Пауло Кардига согласился продать ей двух жеребцов и, вдобавок к этому, обеспечить ее инструктором, который отправится в Америку вместе с ней. И вот сейчас должны были прибыть и лошади и инструктор.
Уже две недели назад ей был доставлен подробный перечень всего, что было необходимо для лошадей, – включая особое сено, зерно, специальные подстилки. Эти животные были воистину королевских кровей. С дрожью радостного волнения подумала Патриция сейчас о том, как они прекрасны и как изумительно подготовлены.
Эдгар, старший конюх, и умелый грум по имени Деннис в очередной раз проверяли, все ли готово к прибытию лошадей. Эдгар, краснолицый и крепкий мужик родом с Аппалачских гор, распекал кроткого Денниса:
– Так ты говоришь, что все проверил, так? Ладно, а почему тогда в стойле на земле валяются веревки?
Патриция вздохнула. Крутой нрав Эдгара был известен всем и каждому, но он был ей предан и трудился, как мул, от зари до зари. Деннис, поступивший работать на ферму всего пару месяцев назад, пришелся ему явно не по вкусу. За глаза Эдгар называл его «городской размазней». Но Патриции было жаль робкого молодого человека, он казался ей добросовестным и надежным работником и прекрасно держался в седле.