Дар волка
Шрифт:
Двинулся вперед на четырех, и Ройбен последовал за ним.
Койоты заголосили, отскакивая назад, щелкая зубами, а он щелкал зубами в ответ, дразня их, маня движением правой лапы, тихо смеясь. Позволяя им подойти, снова и снова дразня их. Глядел, как они вцепились в разорванное тело лося.
Замер совершенно, и они осмелели, подходя ближе и мгновенно отскакивая от звука его смеха.
И он внезапно прыгнул, пригвождая к земле самого крупного из них, смыкая челюсти на его голове, похожей на волчью.
Тряхнул в зубах умирающее животное и швырнул Ройбену.
И они снова принялись пировать.
Уже почти рассвело, когда они спустились с утеса, цепляясь и поскальзываясь на мокрых камнях. И оказались у входа в тоннель. Каким маленьким он казался теперь, едва заметный среди огромных камней, узкий неровный проход, покрытый блестящим мохом и пеной накатывающихся волн.
Они пошли по тоннелю, и Феликс опять превратился в человека, даже не сбавляя шаг. Ройбен понял, что тоже может сделать это. Почувствовал, как ноги сжимаются, а голени укорачиваются с каждым шагом.
В полумраке они оделись, и Феликс обнял Ройбена, взъерошив ему волосы пальцами, а потом похлопав по спине.
— Младший брат, — сказал он.
Это были первые его слова с того момента, как они отправились сюда.
Они поднялись наверх, в тепло дома, и отправились в свои комнаты.
Лаура стояла у окна спальни, глядя на рассветное небо цвета голубой стали.
38
Снова в столовой.
В камине развели большой огонь; он гудел, уходя под массивную каминную полку; по всему столу горели, коптя, свечи среди подносов с жареной бараниной, благоухающей чесноком и розмарином, заливным из утки, вареной брокколи, цукини, картошкой в мундире, артишоками в масле, жареным луком, нарезанными бананами и дынями, свежеиспеченным хлебом.
Красное вино в бокалах на тонких ножках, салат в больших деревянных чашках, сладко пахнущий мятный студень, чей запах был не хуже запаха сочного мяса, горячие рулеты, намазанные маслом.
Они ходили на кухню и обратно, принося на стол еду к пиршеству, а Стюарт раскладывал по столу салфетки и столовое серебро, с удивлением глядя на размер и причудливую резьбу, покрывающую ножи и вилки. Феликс поставил на стол чашки с рисовым пудингом с миндалем и корицей. Тибо принес поднос с ярко-оранжевым ямсом.
Маргон сел во главе стола, его длинные густые каштановые волосы спадали по плечам, а бордовая рубашка была расстегнута у воротника. Он сидел спиной к восточным окнам, за которыми среди дубов бродили репортеры, пара человек.
Небо было закрыто белесыми облаками, но было светло, и свет озарял переплетенные серые ветви дубов.
Наконец все уселись, и Маргон призвал совершить благодарствие за пищу.
— Маргон Безбожник благодарит богов, — прошептал Феликс Ройбену, подмигивая. Он снова сидел напротив него. Сидевшая рядом с Ройбеном Лаура улыбнулась, но Феликс прикрыл глаза, и все остальные сделали то же самое.
— Скажи же желаемое силе, правящей Вселенной. Да призовем мы ее к жизни, и да будет она любить нас так, как любим ее мы, — произнес
Тишина, легкий шорох дождя по стеклу, дождя, омывающего мир, делающего его чище, питающего его. Треск поленьев в камине, отблески пламени на потемневших кирпичах, тихая музыка, доносящаяся издали, с кухни. Снова Эрик Лесли Сати, «Гимнопедия № 1».
О, лишь человечество было способно сочинить эту музыку, подумал Ройбен, и ему сжало горло, человечество, живущее на крошечном камешке, вращающемся в крошечной Солнечной системе, затерявшейся в крохотной галактике, кружащейся в безбрежном космосе. Может, Творец всего этого слышит эту музыку, словно молитву ему. Люби нас, люби нас, как мы любим тебя.
Стюарт, сидящий между Феликсом и Тибо, в белой футболке и джинсах, заплакал. Ссутулился, прикрыв лицо огромными руками, его широкие плечи вздымались и опускались тихо, а потом он замер, закрыв глаза, и, сморщив губы, разрыдался, как маленький ребенок.
Его вьющиеся светлые волосы были зачесаны назад, открывая широкоскулое лицо с широким носом, покрытое веснушками. Как это часто бывало, он выглядел маленьким мальчиком, слишком сильно выросшим.
Лаура прикусила губу, глядя на него и сдерживая слезы. Ройбен сжал ее руку.
Печаль охватила его, смешанная с радостью. Этот дом, наполненный жизнью, жизнью, в которой было место всему, что случилось с ним, всему, что пугало его и едва не победило его, — вся эта жизнь стала выражением его мечтаний, за пределами слов.
Окончив свою безмолвную молитву, Маргон поднял взгляд, обводя им сидящих за столом.
И началось пиршество. Передавали друг другу подносы, подливали вина, мазали маслом горячие ломти хлеба, от салата, ложившегося в тарелки, расходился запах чеснока, большие ломти мяса шлепались на старинные фарфоровые тарелки, расписанные цветами.
— Так что же я могу предложить вам? — спросил Маргон, будто они не прерывали разговора и не занимались тысячей необходимых, но совершенно несущественных дел. — Что могу я дать вам, чтобы помочь в том путешествии, которое вы начали?
Он отпил хороший глоток газированной воды из стакана, стоявшего рядом с пустым бокалом для вина, которого он не пил.
Положил себе изрядную порцию горячих брокколи и цукини, артишоков, оторвал большой ломоть от мягкого ароматного каравая.
— Вот основное, что вам необходимо знать. Превращение необратимо. Если Хризма овладела тобой, ты становишься Морфенкиндом, Изменяющимся, как мы это теперь называем, и измениться обратно уже невозможно.
Стюарт перестал плакать так же быстро, как и начал. Откусывал такие куски баранины, что Ройбен опасался, как бы он не подавился, глядя блестящими голубыми глазами на Маргона. Тот продолжал.
Маргон говорил добродушно, почти что простецки, точно так же, как и вчерашним вечером. Он обладал мягкой силой убеждения, его лицо светло-золотистого цвета было очень выразительно и подвижно. Черные глаза, обрамленные густыми черными ресницами, придавали его лицу оттенок трагичности, делая его выразительнее произносимых им слов.