Дар Василисы
Шрифт:
— Мне кажется, что дар мой с природой связан. Я ещё от того места куда мы перенеслись смогла болото разглядеть и почувствовать, хоть оно и далеко было. Может, я и помочь чем смогу. Вдруг и на какое-нибудь созидание способна? Доселе ведь не пробовала ничего.
— Будь по-твоему. Проверь себя. Камнями сам займусь, — княжна, почувствовав смущение, что на миг о возложенной работе забыла ради желания своего, но поток извинений, рвавшихся наружу властным жестом остановлен был. — Всё правильно сказала. Тебе разное пробовать нужно. Такая волшба где угодно пригодиться может и на землях моих, и в княжестве твоём. Сегодня
Немало пришлось им пройти, прежде чем Кощея устроила поляна. Видно обоняние у него было куда острее, потому что даже где-то за 100 саженей[1] смрад болота проклятого всё равно чувствовал.
Берегиня действительно предусмотрела всё до мелочей для завтрака на природе. Даже сукно, что лежало в корзине пригодилось — его постелили на прохладную землю, дабы не испачкать одежду. Василиса и прежде выбиралась на подобные прогулки, правда до этого с подругами. И каждая сама для себя полотенце брала, на котором и сидела. Сейчас же им приходилось вместе ютиться на одном отрезе ткани. Не оставляла Аглая попытки свои. Ведь где ж это видано, чтоб незамужняя девица уединялась с молодцем, хотя тут скорее подойдёт зрелым мужем, посреди леса безлюдного?
Кощей, не взирая на статус свой сам разложил всю снедь и предложил княжне первой выбрать, что ей больше по нраву. Зная, как мужчина любит блины — хоть просто со сметаной, хоть сытные, их она сразу отмела, взявшись за сырники. Рядом нашлась и небольшая крынка со сметаной. Только вот незадача — блины-то тоже надобно в неё макать. И собралась уже девица выбрать что-то иное, как Кощей с усмешкой заявил:
— По очереди будем. Али брезгуешь после меня есть?
Василиса замерла с сырником в руке, не зная, куда взгляд деть. Мысль о том, чтобы макать еду в ту же крынку, что и Владыка, оказалась более будоражащей, чем объятия во время переноса
— Да что ты? И в мыслях не было. Но я тебе доставляю одни неудобства. Ты бы один спокойно сразу обратно вернулся, а тут приходится на земле чуть тёплой есть, — наконец молвила она.
— Полезно иногда обстановку менять. Давно я так не отдыхал, не прислушивался к шёпоту ветра, да к молве деревьев древних. Совсем в своём замке засиделся, только по делам выбираюсь — не дело это. Так что Аглая права была, когда корзину собрала.
Замолчали оба, каждый принявшийся за выбранную еду. Крынку со сметаной поставили посередине и чётко следили, чтобы не столкнуться на пути к ней — дюже это было бы неловко.
Наконец-то, когда голод был заморён, Василиса решилась на вопрос:
— Скажи, а что это за хворь с болотником приключилась? Видел ли ты что-то похожее ранее?
— Не видел, — тут же посмурнел он ликом. — Но почуял я волшбу древнюю, горькую. И запах соли морской. Будто само море решило на сушу выплеснуть свою обиду. Как придём — сразу свяжусь с Царём Морским. Кажись его недогляд, заодно и узнаю, что у него там происходит.
Крепко задумался колдун. Не посмела его больше тревожить она. Коли болезнь ещё где проявится, сколько же бед может причинить как природе, так и местным обитателям?
— Не передумала ещё здесь Аглае помогать?
— Нет. Вдруг действительно
— Хорошо, коли так. Тогда сейчас и приступите, нечего откладывать. Я весточку ей отправил, — заметив удивлённый взгляд, пояснил: — Сразу как болотника изничтожил светляка маленького запустил. Скоро должна она появиться, после вас оставлю, а сам в замок отправлюсь разбираться, что там в царствие морском. К сожалению, то, что на глубине происходит моя карта показать не в силе, только сушу, да поверхность морскую — волны сильные, да корабли деревянные.
Впервые Василиса порадовалась, что территория их княжества далеко от брегов морских и даже если есть какая-то там хворь, то не близко от отчего дома.
Аглая появилась ровно тогда, когда княжна всю снедь обратно собрала. Негоже мужчине и в этот раз женским делом заниматься. Посмотрела Берегиня своими глазами-озёрами глубокими в ту сторону, где болото было, и промелькнула тень по лицу всегда отстранённому. Ещё бы, для духа водного подобно ранению глубокому.
— Аглая, Василиса помочь хочет. Возьмёшь её с собой? — мягко спросил Кощей, понимая состояние духа.
— Её? — на миг оторвалась от только ей видимой картины, взглянув на княжну и вновь отвернулась. — Мало помощи будет, толком необученная ещё. Но коли желание сама изъявила, то пойдём, расскажу, что сделать надобно, дабы вылечить лес от скверны этой.
Не стали прощаться с Владыкой они, сразу к червоточине отправились. Да и он, не оборачиваясь, тут же в воздухе растворился, дабы поскорее правду у Царя морского вызнать.
Хорошим учителем оказалась Аглая. Сама будто рябью шла, видно было как плохо ей рядом со скверной, а всё равно всё степенно объясняла, как проклятые нити искать, да узлы гниющие развязывать. Сколько силы можно использовать, и когда остановиться следует, чтобы плохо не стало. Сложна была задача, требовала она душу раскрыть, боль чужую принять. Наверное, оттого Берегиня всегда и была столь холодна и отстранённа, что сердце давно было отдано рекам да озёрам родным.
На ум пришло ещё одно место колдовское — озеро, что из Василисиного окна видно. Ведь ежели в нём воспоминания чужие хранятся, то мёртвым должно быть, губительным для всего живого. Не может такая волшба бесследно проходить. Но как тогда там лебеди оказались? Или на поверхности сила, что в камушках содержится — уже не страшна? Долго так гадать могла девица, да решила сразу всё пояснить у той, кто точно ведает всю правду.
— Не настоящие те лебеди, — спокойно ответила Аглая. — Морок мною сотворённый.
— Но… Зачем? — удивилась княжна.
— Лебеди — символ чистой и преданной любви. Такой, какой до недавнего времени не хватало этому замку. Теперь же, глядя на них, многим обителям хочется вот так же пару обрести раз и на всю жизнь. Да и любят молодые по вечерам туда приходить с возлюбленными и любоваться этими гордыми птицами. Живая птица на воду ту не сядет, чует холод могильный, а морок — он лишь глаз радует, ему всё нипочём.
Постепенно холодная тишина начала наполняться тихим шёпотом молодой травы, что была освобождена от странного проклятья. Цветы благодарственно склоняли головы перед своими спасительницами, а могучие деревья скрипом своим раскрывали память древнюю, теперь забытую легенду напоминающую.