Дар страны Мидос
Шрифт:
Да, вот так будет лучше.
Макар вскрыл банку вражеских консервов из армейского пайка и стал наворачивать аппетитную говядину со свежим хлебом, купленным для него хозяином дома.
Этот небольшой дом, стоявший недалеко от дома полковника, принадлежал родственнице одного из молодых подчиненных Штауффенберга, тоже участника заговора. Родственница, после гибели на фронте единственного сына, недавно умерла, и жилище временно пустовало. Граф Штауффенберг, глава многочисленного семейства, не мог оставить загадочного гостя на своей квартире, поэтому Макар до завершения операции и был тайно помещен сюда. Разумеется, лейтенант, предоставивший кров «соратнику
В общем, свое дело Макар сделал, оставалось только ждать «время „Ч“». О немедленном возвращении в Мидос не могло быть и речи. Как же можно улететь, не посмотрев на дела рук своих, переписывающих историю мира? Или, вернее: делающих работу над ошибками истории красивым ровным почерком.
Впрочем, это свое любопытство (как уже было в Мидосе, когда, рассказав все, он ужасно не хотел быть отправленным домой) Макар убежденно подкреплял чувством долга, которое побуждает его оставаться в центре событий до конца, чтобы в любой момент придти на помощь советом и участием…
По радио выступал кто-то из министерства пропаганды, может, даже сам доктор Геббельс. Это была соловьиная феерия, а не речь. Скоро наступит решительный и окончательный перелом. Англо-американский сброд будет купаться в море. Их недавняя вылазка на континент — не более чем недоразумение. На восточном фронте русские остервенело бросают все силы и резервы в последнем тщетном наступлении. Доблестные германские солдаты, неся потери, сдерживают натиск издыхающего, обескровленного коммунистического зверя. Силы Красной Армии на пределе. Мудрое командование ставки во главе с Фюрером создало для врага смертельную западню. Скоро враг будет разбит и обращен в бегство. Еще одно решительное усилие нации, монолитное сплочение рядов под началом Фюрера, беспощадность к врагам Великого Рейха — и ничто уже не поможет недочеловекам, по самой природе своей низшим существам угрожать истинной человеческой Расе. Гений Фюрера и мощь германского оружия набросят прочный аркан на шею варваров. Все жертвы будут отмщены вдесятеро, историческая справедливость восторжествует, Новый мировой порядок компенсирует народу боль и страдания, причиненные непокорными и кровожадными нелюдями. Близится час, когда истинная культура и цивилизация будут господствовать на всей Земле…
…В воздухе опять невыносимо завыла сирена воздушной тревоги. Вторую ночь подряд бомбят, союзнички, б… братья по оружию.
Будет обидно, если они между делом ухайдакают великого человека.
Но хоть он сам, Макар, и велик (прочь сомненья), выбор у него в данном случае невелик — один. Сидеть и верить. Курить немецкие сигареты. Поход в бомбоубежище, увы — непозволительная роскошь. В здешний подвал тоже спускаться бессмысленно: если уж попадут в дом, то сверху донизу камня на камне не останется, даже на кнопку кристалла не успеешь нажать. Ничего, вчера пронесло, и сегодня Бог не отступится, рассудил Бережной.
И вот — снова началось: зудящий рев в небе, свист, вой, жуткий далекий грохот. Ответная долботня зенитных пушек. И так — не переставая.
Через какое-то время рев и вой, кажется, начали накрывать совсем.
— Где Люфтваффе? мать вашу ети! — кричал по-русски Макар, сжавшись, подобрав ноги, на диване.
Вдруг грохнуло и тряхнуло так, что Бережной вместе с домом и землей под ним самортизировал. Стекол в окнах — как не бывало, осколки брызнули в комнату, но, сдерживаемые тяжелыми шторами, лишь усеяли пол вокруг. А по ушам как будто
— Суки! Вы на что бомбы тратите? — не унимаясь, матерился он. — Вы же не коттеджи прилетели сюда бомбить! Или по целям попасть не можете?
Адская симфония еще долго звучала, но, к счастью, на бис над Макаром больше никто не разгрузился.
Наступило утро 20 июля. Макар, с обмотанными какими-то тряпками руками, сидел у вновь задраенной шторы, только теперь уже у незастекленного окна, и осторожно выглядывал на улицу. Кисти рук его от порезов почти не разгибались — было очень больно — и тряпки набухли от крови. Все-таки надо было, дураку, спуститься в подвал. А теперь — чего такими руками делать?
Из окна он видел, насколько позволял малый угол обзора, результаты ночной бомбардировки. Несколько больших домов на противоположной стороне улицы, на расстоянии квартала, лежали в развалинах. От них еще поднимался серый дым, какие-то люди копошились вокруг, подъезжали машины.
Кое-как, превозмогая боль, Макар вскрыл банку рисовой каши со свининой, поел.
Они условились с Штауффенбергом, что ближе к вечеру, когда успех переворота будет уже предрешен, тот ему позвонит.
Глядя на стоящий на столе телефонный аппарат с большой черной трубкой на подставке, Макар подумал: это что, у них так телефонизация жилья далеко шагнула, в сорок четвертом-то году? Или раньше здесь какой-то непростой дядька жил, которому положено? Впрочем, какая разница. Просто, сидишь — от скуки о чем только не передумаешь.
Днем колонна техники проехала по дороге: тентованные грузовики, несколько бронемашин. Да и людей на улице как ветром сдуло. Если кто и проходил, то все спешили.
Идет дело, идет!
Все эти часы Макар просто сгорал от нетерпения. Смотрел то в окно, то на телефон.
Солнце уже клонилось к закату, но аппарат пока молчал. Пора бы уже, думал Макар. Но, скорее всего, Штауффенбергу сейчас не до него.
Радио тоже молчало. Это-то как раз хорошо. При неудачном раскладе в семь вечера должен был выступить Геббельс и объявить всем, что было покушение, но Гитлер жив. Этого не произошло. Значит, Гитлер мертв. И радио нацисты не контролируют.
Макар сидел и отрешенно улыбался. Неужели история изменилась?
Когда уже за окном было темно, он, бродя из угла в угол, осторожно снял изрезанной рукой трубку телефона. Просто так, от нетерпения. Там была тишина. Он туда подул, покряхтел, подергал рычажок на подставке — ничего.
Так вот оно что! Во время бомбежки линию оборвало. Вот полковник и не дозвонился.
Остается тогда ждать его приезда. Ну, это будет нескоро.
Макар решил немного вздремнуть. Теперь он мог себе это позволить, и, главное — теперь он физически был в состоянии расслабиться, отключить сознание.
Разбудила опять проклятая сирена тревоги.
— У, ё-моё! — вскочил Макар на диване, хлопая глазами.
В этот раз авиация противника — так он теперь называл самолеты союзников — оказалась рядом намного быстрее. Гул был слышен прямо над головой. Потом свист.
Внезапно, охваченный животной паникой, безотчетным помешательством, он бросился вон из дома. Пролетел по мощеной дорожке, каким-то наитием попал в ночной темноте в калитку, которую выбил телом, и, кубарем прокатившись поперек дороги, ухнул в сточную канаву.